"

Об издании:

Литературно-художественный журнал «Подъем» издается в Москве с 1931 года. Выходит ежемесячно. Тираж 1000 экз. Журнал содержит следующие рубрики: «Проза», «Поэзия», «Критика», «Писатель и время», «Культура и искусство», «Духовное поле», «Перед лицом истории», «Между прошлым и будущим», «Память», «Далёкое-близкое», «Приметы времени», «Истоки», «Судьбы», «Исследования и публикации», «Точка зрения», «Путевые заметки», «Мнение читателя», «Обратная связь», «Платоновский фестиваль». Среди авторов журнала были Юрий Бондарев, Григорий Бакланов, Борис Васильев, Владимир Карпов, Юрий Гончаров, Константин Воробьёв, Евгений Носов, Ольга Кожухова, Егор Исаев, Павел Шубин, Анатолий Абрамов, Гавриил Троепольский, Анатолий Жигулин, Василий Песков и многие другие известные мастера русского слова.

Редакция:

Иван Щёлоков — главный редактор, Вячеслав Лютый – заместитель главного редактора, Владимир Новохатский – ответственный секретарь, Сергей Пылев – редактор отдела прозы, Илья Вовчаренко – редактор (компьютерная верстка, дизайн, администратор сайта), редакционная коллегия: Анатолий Аврутин, Борис Агеев, Виктор Акаткин, Валерий Аршанский, Дмитрий Ермаков, Виталий Жихарев, Геннадий Иванов, Диана Кан, Алексей Кондратенко, Александр Лапин, Дмитрий Мизгулин, Владимир Молчанов, Александр Нестругин, Евгений Новичихин, Юрий Перминов, Александр Пономарёв, Владимир Скиф, Светлана Сырнева, Лидия Сычёва, Андрей Шацков, Владимир Шемшученко, Галина Якунина.

Обзор номера:

Традиции и эксперименты

(о журнале «Подъем» № 2, 2021)

Сначала взглянем на поэзию номера.

Поэтический шаг Александра Суворова неспешен, а взгляд внимателен и печален. Следуя тропой давнего наблюдения печали как основного тона русской лирической поэзии, автор пребывает внутри элегического пространства, прекрасно зная цену и скорби, и суровости, и памяти, и даже молчанию: в стихах Суворова многое сокрыто между строк, и тем сильнее воздействует эта традиция сдержанности, невысказанной боли, утаенной жалости:

Не знаешь, кому подарить
Тепло своей жизни везучей,
Кому свою дверь отворить,
Спасая от боли дремучей?
 
А ты оглянись, вон, в углу
Живет самый слабый и нищий
И тянется робко к теплу,
К столу — за любовью и пищей.
 

Елена Афанасьева впрямую работает с русскими, северными архетипами: стихотворные циклы «Колодец», «Птица» нанизывают музыкальные и образные такты на поток неостановимой жизни, на горькую память о вчера, на тайное предчувствие потом. Северный колорит в ее поэзии не заслоняет общечеловеческий духовный стержень, а нота русской веры - древняя нота - ясно звучит сквозь все сложные наслоения впечатлений современности. Символ-знак птицы здесь - живое напоминание о языческом Симаргле, о птице Рух, о бессмертном Фениксе; архаическая птица - хранитель довременной, поднебесной мудрости:

Вглядывалась душа в лунную ночь устало,
Спать не могла —
Я надежды свои теряла.
И прилетела вдруг птица и смотрит, словно
Трепет мой видит — и взгляд у нее бездонный.
Я лишь спросила: — Зачем прилетаешь снова?
— Знаю, ты ищешь колодец святого слова.
— Где он, скажи? — по каким отыскать приметам?
Как мне его найти? Жизни хватит на это?
— Между землею и небом ищи, — в верховьях
Речки таежной, но только ищи любовью.
— Как мне воды набрать, чтобы душе напиться?
— Сердцем черпни своим...
И улетела птица.
 

Андрей Попов изначально чувствует неизбывный трагизм мира. Поэт не навязывает его нам, не бравирует им; он тихо проговаривает слова вечной трагедии внутри себя, и у трагедии этой, оказывается, есть имя - Время. Время - та пламенная материя, с которой работает Андрей Попов, и его мастерская - сама природа, купол его духовного храма, который он хочет, и может, и должен расписать соцветием простых с виду и нравственно очень весомых слов; их тяжесть сравнима с тяжестью пережитого, эквивалентна ей:

И мать умерла. И умер отец. И умер сын.
Ляжет на память снег и на улицы путь кривой,
Чтобы понять, никого нет рядом — и я один.
Только ночное небо и звезды над головой.
 
Время споткнется о солнце — снова придет весна.
Встанут отец и мать. И сын возвратится живой.
В это поверить сможет лишь память вечного сна.
Только ночное небо и звезды над головой.
 

В Любови Ануфриевой тоже живут и расцветают силы прозрачной, просветленной северной природы; поэты Коми, пожалуй, все обладают этой узнаваемой творческой приметой - воспринимать, любить и петь природу как некий первозданный, первобытный сакрал, соединяющий незримой вертикалью мир ушедших с этой земли, мир живых и мир еще не народившихся; и вот она, тут как тут, символика птицы, такая характерная для атмосферы Севера и чистого света его высокого неба. Сама лирическая героиня становится сказочной птицей, воплощая извечную мечту живой души о вольном полете:

Над головой
безоблачно и голо —
оглохла
ослепительная высь...
Давно зову.
Перехватило горло
от крика:
«Лебедь!.. Белый!.. Появись!..»
И, обретая в памяти
покой,
сама взлетаю птицей
над рекой.
 

Николай Беседин живописует круг Зодиака в традиционном старинном формате венка сонетов, и в этом жесте есть тяга к вечности, к звездной торжественности проживаемого нами земного мига. Штрихи, подчеркивающие конкретику времени, портрет отдельно взятой человеческой жизни, подробности быта внезапно становятся деталями и признаками космического бытия:

И хлынул свет, и нет ему границы.
У каждого свои календари.
Ночь за окном медлительно струится,
А на душе пришествие зари.
Какому астроному подчинится
Расчет орбит, какими до поры
Мчат наших бед и радостей миры?
Где их исток и сколько век продлится?
 

Сергей Луценко тяготеет к высокому слогу и одическим интонациям; и вдруг сквозь царственную философичность прорывается пронзительная нота боли, тоски, грации, нежности, запоздалого сожаления - зачем мир устроен так, а не иначе!.. и зачем я в нем, страдающий, поющий!..

Погляжу в камышинку на небо —
Хлынет в мир синева...
Все небесное выпытать мне бы —
Краски, звуки, слова!..
 
Приложу ее, вещую, к уху —
И услышу в тот миг:
В небе ангелы ходят по кругу,
Тихо дуют в тростник...
 
Сам подую — тихонько, моляще
Ввечеру, поутру —
И от радости вздрогну знобящей,
От тоски обомру...
 
Ах, по-ангельски петь не смогу я
На земле ни за что!
Безутешней, отчаянней дую —
Все не то, нет, не то!
 

С горечью жизни не понаслышке знакома Татьяна Повалюхина; но у нее есть мощная защита и пылающая факелом ориентация - вера: «Если б не шла / В сторону храма, / Как бы жила, / Так же упрямо?» Вера в Бога поэтом не декларируется, вера - ведь она как любовь: человек или любит, или не любит. Как оглашенный становится верным? Какой путь проходит душа на земле, взыскуя вечности, и способен ли человек пережить, перебороть не только ложь, и жестокую правду?

Да, одна из вас, ранимых,
Уповающих на милость,
Правды непреодолимой
Пригубивши, отравилась.
Но не до смерти, поскольку
Привыкала понемногу
К малым дозам, каплям, долькам
Яда жизни. Слава Богу.
 

А теперь обратимся к прозе.

Проза Михаила Тарковского не может не радовать; это слишком заметный художник, чтобы ему спрятаться за избранный формат; повесть «Что скажет солнышко?» так полна любви к жизни, к тайге, к Енисею, к рыбам и зверью, к близким людям, что едут на промысел с собаками (вернее, это собаки едут с людьми - именно такой ракурс повествования!..), так светится изнутри вниманием, пониманием и знанием жизни не только людей, но и собак, вернее, собак в теснейшей связи, в ансамбле с людьми, что кажется - таким, и только таким должен быть целокупный портрет природы и человека, их вечной и несказуемой Брачной вечери. Рассказ идет от первого лица - и это лицо собаки (иначе тут не сказать!.. хотя сами про себя собаки и говорят - морда!.. а собачий-человечий говор и интонации живого рассказа - абсолютно енисейские, концентрированно-сибирские...), пса по кличке Серый. Собаки беседуют как люди. Собаки ругаются, едят, сетуют, гневаются, смеются как люди. Два живых мира равновелики, равномощны, и в этом тоже великая любовь таежника ко всем живым насельникам тайги. И только в самом финале из собачьего очеловеченного мира всплывает откровенно человеческое, горько-вечное:

«Если прав Серый и есть бессмертная душа у картин, то одну из самых дорогих я вижу так.
Избушка на Хорогочах, с баней и лабазом. Вечер. Горящий костер. В костре, обложенном камнями, стоят на ребро три большие плоские базальтины. На них таз, в котором побулькивает разваренная сечка с щукой. У костра лежат Рыжик с Серым и пошевеливают хвостами. На чурке сидит Старшой, в его ногах Таган. Снег падает медленно и тихо на засыпающую землю. Шипит на красно освещенных камнях. Одной рукой Старшой чешет выпуклый и теплый шов на голове Тагана, а другой мешает Собачье.
Ты увидел, Серый?
Еще раз.
Горит костер
Падает снег.
И лежите: ты, Рыжий и Таган.
И Старшой вечно варит вам Собачье.
Ведь ты так хотел?»
И слезы сами льются, когда изнутри повествования всплывает неутешное горе - пса Тагана задрал сохатый:
«Тихо было в избушке.
Старшой сидел на чурке вполоборота к нарам и прислонясь к ним так, что правая руку лежала вдоль нар с краю и касалась Тагана, голову которого он накрыл потной своей рубахой. Тихо и бесполезно лился немеркнущий и недвижный весенний свет в затянутое пленкой окно».
 

В цикле рассказов (их бы назвать живыми историями, настолько они документальны, мемуарны...) «Ностальгия, или Восемь сюжетов из прошлой жизни» Александр Ягодкин делает попытку не реконструкции, а настоящего воскрешения канувшего в вечность советского времени. Забавные, лирические, производственные эпизоды внезапно сменяются чистой лирикой, и видишь, что автор не только документален, но и эмоционально глубок, и поэтичен:

«Весной мы с отцом смолили лодку, стоявшую во дворе, и она заранее пахла рекой, кувшинками и лилиями.
Летняя речка Воронеж была совсем другим миром, чем дом, двор или улица, и каждое плаванье на лодке было путешествием в другое измерение, в котором сквозь толщу воды видно дно, узоры водорослей, пугливых рыб, разбегавшихся от нас как стайка мальчишек. Хотелось туда, плавать вместе с ними по лабиринтам причудливых водорослей, и порой мне это снилось, как и летание во сне».
 

Ирина Слюсарева тоже работает на стыке документальности, подлинных наблюдений и воспоминаний, и чистой фантазии. Эта технология известна любому пишущему. Вся на свете выдумка родилась из живых впечатлений. А потом, внутри такой стилистики есть и своя прелесть, как есть она в документальных кадрах, что на поверку оказываются все-таки срежиссированными и умело смонтированными:

«П.Р., простившись перед ее остановкой, о Гале мгновенно забывает. Женщины, как троллейбус: пропустишь один, следующий подъедет достаточно быстро. Он меняет маршрут, выходит на станции метро «Лубянка». В сложном подземном переходе делает ошибку, непростительную для коренного москвича: выходит к «Детскому миру», а надо к аптеке Ферейна.
Возвращается. Мимоходом, в который раз успевает подумать, что место странно пустое для центра Москвы. Вокруг плотнейшая застройка, а тут гуляет площадка, которой хватило бы для целого здания. На самом деле здание здесь было — огромный храм, хорошо известный православной общественности по проповедям, которые некогда читал известный богослов, позже, разумеется, репрессированный...»
 

Виктор Фоменко - тоже классический реалист, причем подробный, дотошный, предельно внимательный к деталям, и одно посвящение перед рассказом - памяти В. Шукшина - говорит о многом. О том, что сама тема «жизнь» неисчерпаема и вечно притягательна. О том, что жизнь простых людей, простого человека, драгоценна в любом своем проявлении. Теща ненавидела зятя и пыталась засудить его - за убитую козу. А на суде все сложилось так, что люди взяли да помирились. Невероятно, но факт, хотя целую жизнь были врагами! И да, это наша жизнь, ее непредставимые повороты:

«Вера Павловна из зала суда вышла, сгорая от стыда. Подошла к Сергею.
— Сынок, — сказала она, — прости меня, дуру старую.
— Что же, — ответил зять, — лучше поздно, чем никогда.
Вере Павловне было интересно узнать, и она спросила:
— Зятек, а ты б и впрямь бы меня так же, как козу?
— Давайте забудем, — предложил он. — Кто старое помянет, тому глаз вон».
 

Литературоведение в номере представлено крайне интересной статьей Михаила Косарева и Михаила Хлебникова «Гарнитур «Двенадцать стульев» работы неизвестного мастера», и в ней речь идет о литературных мистификациях. Мистификация бывает вкраплена в текст, а бывает, предстает самостоятельным жанром; авторы приводят в пример знаменитые мистификации начала ХХ века - поэтессу Черубину де Габриак, «Дневник Анны Вырубовой». Но проблема мистификаций снова ставится остро: сомневаются, что сатирические романы «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» принадлежат перу Ильфа и Петрова. Неожиданный поворот истории? Да! «Какие черты характера и особенности мировоззрения Булгакова подтверждают теорию «тайного авторства»? Прежде всего, это отмеченная склонность к игре, смене масок, характерные как для литературы 1920-х годов, так и для всей тогдашней жизни...». Любые гипотезы имеют право на существование, но это не значит, что версиям с ходу можно верить. Так же, как и любые доказательства могут быть опровергнуты активным интеллектуальным контрапунктом.

Феномен памяти и уважения - в очерке Евгения Тимофеева «Он из тех, кто уходит в бессмертие», посвященном Виталию Ивановичу Воротникову, «единственному политику, возглавлявшему Воронежскую область и удостоенному за свою работу памятника на родине». Недавно ему исполнилось 95 лет, и воронежцы сочли, что столь почтенная жизненная веха должна быть отмечена статьей в именитом русском журнале...

И вот еще одна дата: талантливый писатель Александр Евсюков вспоминает о своем педагоге Михаиле Лобанове. Всемерное уважение к мастеру, подчеркивание его неординарного, оригинального творческого мышления просвечивает в каждой строке и каждой интонации этих драгоценных воспоминаний:

«Вскоре оказалось, что он ничуть не боялся ниспровергать авторитеты: ни литературные, ни политические. Под огнем его критики могли очутиться и Солженицын, и Кафка, и Набоков — те самые писатели, доступ к творениям которых долгое время был серьезно ограничен, зато потом они вдруг оказались перед нами в роли абсолютных непререкаемых величин. Для большинства первокурсников, а также любопытствовавших вольнослушателей такая твердость, последовательность и такая прямота жизненной позиции нередко оказывались шоком...»

В номере - продолжение воспоминаний Эдуарда Пашнева «Когда мы были великими». Веселые интонации пронизывают этот классически-мемуарный, непринужденный текст. И наверняка он придется по сердцу тем, кто испытывает реальную ностальгию по нашему советскому прошлому:

«В коридоре его квартиры, заставленной книжными полками, оставалось узкое ущелье, где мог протиснуться только один человек. Гуськом, один за другим, мы двинулись вслед за хозяином, надеясь попасть в какую-нибудь просторную комнату. Но узкие ущелья между горами книг были и в комнатах. Книги стояли на полках в столовой, в спальне, лежали тяжелыми массивными стопами на полу...» Узнаваемая картина жизни советского интеллигента - в уже основательно позабытую докомпьютерную эпоху, когда без громадной библиотеки творческий человек не мог жить и работать.

«Подъем» - то литературное, журнальное пространство, в зеркале которого объемно отражается творческая жизнь России. Громкие имена и дебюты. Традиционные тексты и дерзкие творческие шаги. «Подъем» фиксирует современный писательский процесс, а значит, развивает его. Духовность, ориентация на уникальную авторскую эстетику и на соборную нравственность, на сохранение традиций русской литературы в концепции журнала - несомненны.


ЧИТАТЬ ЖУРНАЛ


Pechorin.net приглашает редакции обозреваемых журналов и героев обзоров (авторов стихов, прозы, публицистики) к дискуссии. Если вы хотите поблагодарить критиков, вступить в спор или иным способом прокомментировать обзор, присылайте свои письма нам на почту: info@pechorin.net, и мы дополним обзоры.

Хотите стать автором обзоров проекта «Русский академический журнал»? Предложите проекту сотрудничество, прислав биографию и ссылки на свои статьи на почту: info@pechorin.net.


 

Крюкова Елена

Русский поэт, прозаик, искусствовед, член Союза писателей России, член Творческого Союза художников России, профессиональный музыкант (фортепиано, орган, Московская консерватория), литературный критик «Pechorin.net».