"

Об издании:

«Наш современник» - журнал писателей России. Издается в Москве с 1956 года. Выходит 12 раз в год. Тираж 4000 экз. Публикует прозу, поэзию, критику, публицистику. Главные достижения «Нашего современника» связаны с «деревенской прозой», опубликованной в журнале. Среди авторов: Ф. Абрамов, В. Астафьев, В. Белов, Ю. Бондарев, С. Залыгин, Ю. Казаков, В. Лихоносов, Е. Носов, В. Распутин, В. Солоухин, В. Сорокин, В. Чивилихин, В. Шукшин и другие.

Редакция:

Станислав Куняев (Главный редактор), Сергей Станиславович Куняев (заместитель главного редактора, зав. отделом критики), Александр Юрьевич Сегень (зав. отделом прозы), Карина Константиновна Сейдаметова (зав. отделом поэзии), Андрей Николаевич Тимофеев (редактор отдела критики), Елена Николаевна Евдокимова (заведующая редакцией). Общественный совет: Л. Г. Баранова-гонченко, А. В. Воронцов, Т. В. Доронина, Л. Г. Ивашов, С. Г. Кара-мурза, В. Н. Крупин, А. Н. Крутов, А. А. Лихановю, Ю. М. Лощиц, С. А. Небольсин, Д. Н. Николаев, Ю. М. Павлов, И. И. Переверзин, З. Прилепин, Е. С. Савченко, А. Ю. Сегень, В. В. Сорокин, А. Ю. Убогий, В. Г. Фокин, Р. М. Харис, М. А. Чванов, С. А. Шаргунов, В. А. Штыров.

Обзор номера:

Лига традиции

(о журнале «Наш современник» № 6, 2021)

Июньский номер «Нашего современника» посвящен трехсотлетию открытия Кузбасского угольного бассейна. Открытие полезных ископаемых издавна сравнивают с творческими открытиями. Поэтическая «Кузбасская тетрадь», которая в номере представляет Кузбасс стихотворный, манит окунуться в тексты и отыскать там залежи драгоценной словесной руды. Откроем и мы ее (тетрадь): вот поиск, вереница впечатлений...

Поэзия - материя склонностей и отвержений. Кого-то слово найденное привлекает, притягивает, кого-то отталкивает, изгоняет: любой творческой находке потребны не чужие - родные души. Древняя мудрость гласит: подобное притягивается к подобному. И что внятно и любимо одним, не обязательно понятно другому. Но есть, есть в искусстве константы. Неоспоримые вещи: опоры, столпы. При всей громокипящей риторичности утверждения: «Кузбасс – это подвиг. Кузбасс – это стройка…», внезапно, среди гимнических и одических словесных воспарений, вдруг вспыхивает: «Грохочут составы, гружённые светом», - и становится понятен выбор высокого штиля Геннадием Юровым. Кто-то ведь должен и нынче писать гимны и оды. Владимир Коньков тоже целиком находится в русле восторженных восклицаний и восхвалений, приличествующих праздничной дате, а вот встреча с классиком Василием Федоровым - это радость, здесь нас ждут вихри и грозы подлинной поэзии:

На родине моей
Повыпали снега,
Бушует ветер в рощах голых.
На родине моей,
Должно, шумит пурга
И печи топятся в притихших сёлах (...)

Далее - созвездие поэтов, что прошли по лику земли и ушли в небеса. Евгений Буравлев пытается высказать быт и бытие простого сибиряка - это не нарочитая маскулинность, не кокетничанье пресловутой брутальностью, а точная фотография той жизни, которой автор живет (и иной ему не надо!). Здесь автор стилистически и эмоционально близок нижегородцу Александру Люкину:

И сколько раз минутой тяжкой,
Когда несладко мужикам,
Пойдёт последнею затяжкой

По кругу крепкая строка. (...)

И снова ретроспекция. Игорь Киселев, с его пронзительным взглядом, поэтическим зрением, что проницает пласты вещей и времен:

Перевянут все цветы,
Перевянут.
Мало осенью тепла,
Мало света.
Этот город –
Как цветок деревянный
На закате деревянного лета. (...)

Михаил Небогатов с нежным одушевлением явлений природы:

Вон берёзка в пышной кофточке,
В белой юбочке своей.
Вон тальник присел на корточки,
Молча смотрится в ручей. (...)

Виктор Баянов с чуть слышно звучащими рубцовскими интонациями:

У станции цветов – каких угодно.
Я не спеша красу земную рву...

Валентин Махалов с попыткой заглянуть в невероятные колодцы времен, в таинственную архаику:

Пускай слепые пляшут тени
И забивает горло дым –
Ты преклони свои колени
Пред диким пращуром своим...

Леонид Гержидович с желанием выйти на прямое общение с вечно молчаливой и вечно возрождающейся природой:

Льдом в снега поосыпал я слёзы,
Вьюговьем заглушило мой плач...
Ты прости меня, матерь-берёза,
Я сегодня твой подлый палач...

Валерий Берсенев с безжалостным, беспощадным изображением великой шахтерской беды - завала в шахте:

Засыпало по грудь меня в чертоге,
От неудобства ноги затекли,
Тогда впервые вспомнил я о Боге,
Почувствовав дыхание земли. (...)

Виктор Савинков с повторяемыми, как заклинание, словами все о той же шахтерской планиде, где простой рабочий всякий раз, надевая шахтерскую робу и лампу Дэви на лоб, становится героем:

Дано от синего рассвета
Прийти не каждому сюда.
И этот звон, и небо это –
Парней отчаянных судьба...

А вот и живой портрет шахтера - работы Александра Курицына:

Он роет в чреве матушки-Земли
Длиннющие ходы и переходы,
А по лицу его давно пошли
Следы отвалов вынутой породы. (...)

Ныне живущие поэты вносят свою лепту в песню о вечно рабочем человеке, о шахтере и его судьбе - шахте:

Где золото рыли мятежные предки,
Мы ставим стопами узорные метки. (...)

Это Дмитрий Клестов. Шахта, часто трагическая невеста-жена того, кто каждое утро спускается в забой... «Сам я в шахте, как на поле битвы». Это истина и жизнь шахтера, истина в последней инстанции.

Старые рудники встают из строк Михаила Шкабарни Лишь только черёмухи ветка / Напомнит весною о вас, / Да ржавью от клети каретка / Вдруг скрипнет, как прошлого глас. / Бурьяном заросшая штольня, / Забитые камнем стволы...»); Владимир Келлер плачет вместе со старыми слепыми конями, которых, после работы в шахте, отправляют на мясозавод («Глаза коней – большие черносливы, / От солнца ярого потухшие навек...»); Александр Раевский смело, широкой кистью живописует радость и полноту жизни, ее телесную и одновременно душевную плерому («Хорошо-то как на белом свете! / Синий плеск, зелёная прохлада... / Свежая рубашка, стол да свечка – / Больше ничего-то и не надо...»); Виктор Коврижных наслаждается чудом каждодневности («Не про нас, видно, книги великие, / И не стоит томиться бессоницей. / Ходит внучка меж грядок с клубникою, / Переполненная звоном солнечным...»).

Дмитрий Мурзин ощущает знакомую всякому живущему тоску по тем, кто жил до него и ушел навсегда в землю сырую:

Даже помолиться не умею
За безвестных пращуров своих. (...)

Дмитрий Филиппенко - певец шахты и шахтерского труда, он именно в этом видит отраду и призвание:

Все шахтёры капельку поэты,
Свой они составили словарь. (...)

А Юрий Михайлов опять тихо и горько рассказывает и себе, и нам о вечной шахтерской беде:

И на тебе – рвануло так, что смяло
Людей и уголь в жаркий клуб огня,
Горело всё, и всё вокруг стонало –
Явился ад, гудя, терзая, мня.
И наверху корёжило железо,
Крошило в щебень камень и бетон...

И Светлана Уланова с нежностью и тихой тоской оглядывается на свое детство, опять погружая нас в суровый шахтерский быт:

Давно не слышно канонады...
Но слышен гул – здесь шахта рядом...
Когда детишкам сладко спится,
Идут шахтёры вереницей...
Там мой отец... Он каждый раз
Целует на прощанье нас...

Несомненный лирик Ирина Новикова утверждает необычайность и неповторимость жизни, казалось бы, такой узнаваемой, повторяемой, возвращающей нам события и ситуации («Жизнь - премьера, не терпит повторов...»). Тем больше удивляют, в таком соседстве, рифмованные славословия следующих авторов. Сергей Романов храбро окунает нас в празднично-юбилейное, пафосное настроение («Ну что Кузбасс? Победу помним дедов! / Она рождалась в каждом руднике!»), но рядом с поэзией Василия Федорова, Игоря Киселева и других оно смотрится трафаретной риторикой; а стихи Елены Бичан вовсе даже и не стихи, а праздничные строфы, которые вполне уместны для прочтения в торжественном застолье или для любительской записи в памятном юбилейном альбоме («Так пусть же успех на дела сподвигает, / Горняцкий труд на рекорд вдохновляет! / «Стройсервису» все мы удачи желаем, / «Время быть первыми», мы это знаем»). Для того, чтобы умилиться достижениями художественной самодеятельности кузбасских инженеров, эти тексты... да, можно было оставить в подборке. Даже, может, нужно. Чтобы у нас был широкий взгляд, охват: от мастерства до самодеятельной сцены...

И да, это может быть тайный редакторский замысел - показать то, что и работники Кемерова стихи писать умеют; и неважно, какие; важно то, что они, имея дело с залежами огня подземного, могут чуть прикоснуться к огню земному - творческому. И пусть перед нами жители планеты стихотворцев-дилетантов: это отзвук советской стенгазеты, отзвук наивности, героической веры в будущее, чувства локтя, стремления к взаимопомощи - то, что являлось жизненной опорою наших отцов. Скажете, это не имеет отношения к настоящей поэзии? Зато это имеет отношение к благородству души. И, может быть, таким детски-наивным образом мы извлекаем его из забвения. Иван ГолубецСлава всем, сердечное спасибо, / Кто тепло и свет из недр нам достаёт!»), Наталья Пономарева («Здесь люди добывают уголёк, / И дело это всякому знакомо»), Иван Тащев («Горняцкие будни сравнимы с боями: / Теряют друзей под земными слоями»), - все они плоть от плоти кузбасской земли. Их зарифмованная искренность не вызывает сомнений.

Что можно сказать о кузбасской поэтической подборке в целом? Все авторы так или иначе находятся в русле русской реалистической поэзии. Есть интонационный и жанровый диапазон - от лирики до драматизма, от оды, от вечного «Славься!» до интимных и горьких признаний, но образный диапазон не особенно широкий: русло русской поэтической традиции становится удобным (отнюдь не Прокрустовым) «ложем» для искреннего и привычного высказывания в рифму, а в новизну, в атмосферу яркой и неожиданной образной смелости мало кто шагает. Что ж... Пусть такова будет жизнь традиции. Пусть будет так она жива. Кто-то должен быть ее бессменным хранителем и оберегом. Но... внутри традиции живут и Николай Рубцов, и Юрий Кузнецов, и Василий Федоров. Корнями в нее уходят. В ее плодоносную, теплую землю. А живая крона их деревьев достигает мифических, недосягаемых, высоко сияющих звезд.

Поэзия в номере - не только кузбасская. Калининградке Светлане Супруновой подвластны уже до боли знакомые нам лирические интонации и лирические ритмы. И вот они, образные вспышки, как полевые цветы в душистом разнотравье: внутренность заброшенной, сирой сельской церквушки, где, может быть, и живет детски чистая, святая вера:

Я таких не видала окраин,
Позолота нигде не блеснёт,
И в поношенной рясе хозяин
В одиночестве службу ведёт.
Спозаранку молебен читает
За страну и за завтрашний день,
Уж не крестит, а всё отпевает
Поколенье глухих деревень. (...)

Александр Кобелев спокойно и счастливо погружает нас в деревенские воспоминания:

Детский сон окутан утреннею негой.
Мама разбудила в шесть часов утра:
«Всё, сыночек, хватит по деревне бегать,
Время сенокоса — помогать пора». (...)

Питерский поэт Валентин Голубев пишет просто и о простых вещах, но они под его пером становятся удивлением чистого художества:

Дрова колол, дорожку сдобрил щебнем
к колодцу, на щербатом блюдце
орешки вынес. Под луной ущербной
пусть утром белки к трапезе сойдутся. (...)

Обратимся к прозе. Дмитрий Лиханов в романе «Звезда и Крест» единой лигой связует античные, баснословные времена и недавнюю (но уже историей ставшую!..) страшную войну. Священномученик Киприан и погибший в Афганистане полковник ведут линии своих судеб параллельно - и оба пространства-времени не столько исторические, сколько уже мифологические; и Рим стал символом-знаком, и Афган стал символом-знаком. Последний - слишком жестоким, обновляющимся трагично и постоянно, рисуемым новой кровью новых жертв. Жертвенники бывают разные. И величиною с целую страну.

Мученик Сашка, парень, что отправился в Афганистан отомстить за погибшего отца, и священномученик Киприан - да, связаны, и, видимо, будут связаны; такова композиция романа, перед нами его первая часть; этим единством, как Причастный хлеб - вином, пропитаны изображаемые времена, и вдруг ты понимаешь - нет времени, а есть только живое, страдающее и верующее человеческое сердце:

«Сашка лежал, прижавшись лицом к холодной дюрали, к подсохшей крови живых и мертвых парней, что вывез немало только за нынешний день безотказный и хлопотливый советский вертолет; слышал добрый его гомон, чувствовал спиной горячее его дыхание, ярый вкус кубинского «Партагаса». «Зыбните, тащ капитан», - заботливо пропихнул сквозь картонные губы «бортач» сигарету без фильтра. Сашка зыбнул. Сладкая бумага. Ядреный, до нутра продирающий табачок навел в душе сонный туман.
«Господи! - взмолился Сашка, не выпуская изо рта тлеющий табак. - Почему же Ты выбрал меня? Других мало? Что я сделал Тебе дурного?»

И все кондаки, ирмосы и икосы, которыми заканчиваются античные, первохристианские главы романа, призваны настроить нас на то, что лютые мучения и небесная радость так крепко связаны в подлунном мире, что разделить их порою невозможно.

Александр Силаев в повести «Славянск» распахивает перед нами не менее страшные врата Великой Отечественной войны. Войны во все времена - ад, ужас, проклятье. Кто переплыл войну, переплыл смерть. А в военной жизни ведь были не только взрослые, но были дети, жила-была их учеба - даже в оккупации; «Рая учила ребят всему, что знала», а знать-то надо было непреложно только одно - что есть Родина, и ее надо защищать. Рая пишет в первой своей, самопальной листовке: «Фашистов разбили под Москвой, уничтожат и в других местах». Написать такое - уже верная смерть. Эти листовки, что героически, ходя по краю смерти, сочиняет Рая, - есть все наше будущее: то, где мы сейчас живем. Вдумайтесь только: это тот самый Славянск, который перешел в руки украинских военных на совсем другой - нынешней войне... Не менее страшной. Не менее жестокой.

Валерий Петков, житель Риги, выступает в журнале с рассказами. «Шурочка», «Гроб», «Мистика», «Каток» - одновременно и лирические зарисовки, и непритязательные прозаические этюды, и притчи, и даже чуть - стихотворения в прозе:

«...И такое странное ощущение присутствия Феллини. Физическое ощущение, реальное. Осязаемое такое чувство, что он сидел здесь и вот здесь, на этом стуле. Неистребимое ощущение полного его присутствия.

Незримого присутствия. (...)».

Жизнь у Петкова предстает и правда кадрами киносъемки. Свое кино автор снимает бесконечно, непрерывно. Это кино и есть вся его жизнь...

В разделе «Очерк и публицистика» Максим Ершов разбирает книгу Петра Толочко «Украина между Россией и Западом». Увы, светлая память автору... Это даже не столько разбор книги, не только погружение в историю, мифологию, историографию, социологию, но сильная и драматическая подборка-череда авторских раздумий о судьбах Славянского Мiра, который волею судеб оказался кроваво, жестоко расколот, и когда он соединится, слепится воедино - Бог весть. Но то, что это будет, славяне знают кровью, памятью рода и времени, всей историей, всею Богом данной жизнью.

Александр Разумихин продолжает эту линию размышлений над судьбами славянских народов в очерке «Почему Чехия?». Юрий Новопольцев в «Странной математике «Записки Шелепина» поднимает трагические вопросы судеб военнопленных во времена Великой Отечественной войны. Валерий Гуров в очерке «Дарите себя ученикам» размышляет о роли Александра Сергеевича Пушкина и других великих русских писателей в судьбах школьников, в жизни школы.

В разделе «Память» Сергей Куняев публикует продолжение своих воспоминаний о Вадиме Кожинове, и не только: перед нами встают фигуры уже легендарных писателей советского времени - и тех, кто сделал славу России, и тех, кто причинил ей великую боль. Все уже небожители, но слишком ярок их след в истории, чтобы о нем не говорить, не прикасаться к нему, обжигающему, светящемуся.

«История души человеческой» Ирины Монаховой повествует о произведениях Михаила Лермонтова и Виссариона Белинского на фоне их эпохи. Пространство-время в России означено писателями - их жизнями, их творениями. И всегда в России создатели художественных текстов делали акцент не столько на их эстетику, сколько на этику. И, возможно, именно этим и сильна русская литература, именно в этом ее таинственный пафос.

Анатолий Набатов вспоминает о Станиславе ЗолотцевеСоловей России»).

В конце номера постоянный читатель журнала Л. Вологжанин пишет о двух лауреатах Патриаршей премии - Мушни Ласуриа и Андрее Убогом.

Шестой номер «Нашего современника» - плотное собрание текстов: разностильных, разноплановых, своеобразных, но все они объединены крупной, широкой мелодией Традиции. Традиция, по Рене Генону, вещь изначальная, архаическая; это тот магнит, что притягивает всю нашу культуру, в совокупности, из глубочайшей древности. И, возможно, стягивает ее воедино. Опьяняясь, увлекаясь разнообразными ликами современного культурного бытия, о Единой (примордиальной) Традиции не позабудем. Это тот воздух, которым можно и нужно, необходимо дышать, чтобы понять, ощутить связь времен.


ЧИТАТЬ ЖУРНАЛ


Pechorin.net приглашает редакции обозреваемых журналов и героев обзоров (авторов стихов, прозы, публицистики) к дискуссии. Если вы хотите поблагодарить критиков, вступить в спор или иным способом прокомментировать обзор, присылайте свои письма нам на почту: info@pechorin.net, и мы дополним обзоры.

Хотите стать автором обзоров проекта «Русский академический журнал»? Предложите проекту сотрудничество, прислав биографию и ссылки на свои статьи на почту: info@pechorin.net.


 

Крюкова Елена

Русский поэт, прозаик, искусствовед, член Союза писателей России, член Творческого Союза художников России, профессиональный музыкант (фортепиано, орган, Московская консерватория), литературный критик «Pechorin.net».