"
Воронцов Андрей Венедиктович 17.02.2021 28 мин. чтения
«Возможна ли поэзия без ритма?»

Андрей Воронцов о поэме Виктора Подшивалова  «Родное пепелище»

Мне чисто по-человечески понравилось «Родное пепелище» Виктора Подшивалова. Особенно вот такие просто, но пронзительно переданные впечатления «детей войны»:

Война нас научила считать за счастье —
Возможность вовремя покушать...

Или вот это:

И мы сидим... сидим, не видя в темноте друг друга,
                                                      лишь ощущая по дыханию...
Мне кажется, так было постоянно —
                                                     все нескончаемые дни войны...

Здесь и некий ритм стихотворный ощущается (наверное, это ритм детского дыхания в темноте), пусть и не вписывающийся ни в один из известных поэтических размеров. Порой к этому спонтанному ритму добавляется и напевность, тоже весьма желательная в стихах, некогда родившихся как песни:

Родимый край, край торфяных болот,  
                                          кустарников, лугов и мелких речек,
Край малых деревень, лежащих по холмам...

Если бы всё «Родное пепелище» было написано так, то я бы презрел соображения метра и формы и отнесся к поэме В. Подшивалова, как отношусь к талантливым произведениям народной поэзии, сочиненным в свободном духе тонического стихосложения. Но уже следующие две строчки после «Родимого края...» звучат так:

И связанных между собой проселками, — родными, —
С ромашками вблизи тележной колеи и по обочинам...

Уже нет ни «нутряного» ритма, ни музыкальности... И это еще не худший пример. Есть строки, в которых поэзией вообще не пахнет ‒ ни профессиональной, ни народной:

А в 43-ем, в мае нам привезли отца; он тяжело был ранен
(Осколком мины был раздроблен правый тазобедренный
                                сустав), и больше месяца был в госпитале... 

И таких строк, увы, немало:

Но, временами, казалось, что в деревнях
Жизнь может возродиться на новом уровне,
 С механизацией ручного труда, со справедливою
                                 его оплатой и улучшением условий быта...

Я даже не могу назвать их прозой, ‒ это, скорее, типичная публицистика, особенно ощущающаяся в следующей «строфе»: 

Крестьянин не стал хозяином на собственной земле, —
Мешала провозглашенная Советской властью
«Общественная собственность на землю
                                              и на средства производства»,
А, вдобавок, — волюнтаризм и произвол властей,
Их неумелое вмешательство в дела колхозов...

Никак не тянет на народную поэзию... Кстати, не только жанр народной поэзии допускает свободу от традиционных в силлабо-тоническом стихосложении ритмических и строфических схем. Есть и другие вполне признанные способы. Вот лишь несколько примеров:

Вольные стихи ‒ преимущественно ямбические (когда ударение падает на второй слог двусложной стопы), в которых стихи неупорядоченно чередуются от 1-стопных до 6-стопных. Употреблялись большей частью в баснях и комедиях, в лирических вольных ямбах, преимущественно элегических, ‒ от 4-стопных до 6-стопных. У В. Маяковского в его вольных ямбах и хореях (когда ударение падает на первый слог двусложной стопы) можно встретить даже 10-стопные стихи. Вот начало его стихотворения «Юбилейное».

Александр Сергеевич,
                      разрешите представиться.
                                               Маяковский.
 Дайте руку!
             Вот грудная клетка.
                           Слушайте,
                                  уже не стук, а стон;
 тревожусь я о нем,
                    в щенка смирённом львенке.
 Я никогда не знал,
                    что столько
                                тысяч тонн
 в моей
        позорно легкомыслой головенке.
 

Верлибр (от франц. vers libre) – свободный стих, в котором, в отличие от русского вольного стиха, произвольно количество ударных и безударных слогов и не обязательно одинаковое число ударений в строках; нет повторяющихся единообразных строф; может не быть и рифмы. В основе верлибра лежит однородная синтаксическая организация с соответствующей интонацией, задающей своеобразный ритм стихотворения:

Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.

(А. А. Блок)

В отличие от верлибра, белый стих – это стих, хотя и не имеющий рифмы, но обладающий четким размером: различают белый ямб, белый анапест (когда ударение падает на третий слог трехсложной стопы), белый дольник (когда в строках совпадает только число ударных слогов). Разница между белым стихом и русским вольным в том, что вольный писался, в основном, ямбом. Пример белого стиха:

Безмолвное море, лазурное море,
Стою очарован над бездной твоей.
Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
Тревожною думой наполнено ты.

(В. А. Жуковский)

И, наконец, стихотворение в прозе ‒ небольшое прозаическое произведение, напоминающие по своему характеру лирическое стихотворение, но лишенные стихотворной организации речи и поэтому точнее характеризуемые термином «лирика в прозе». Стихотворения в прозе, в отличие от лирической прозы, обладают ритмически обоснованным делением на абзацы:

«Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный.
То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и - тучи слышат радость в смелом крике птицы».

(А. М. Горький. «Песня о буревестнике»)

Что характерно: в процитированных мной в качестве удачных строках В. Подшивалова мы найдем элементы и вольного стиха, и верлибра, и белого стиха, и стихотворения в прозе... Мы увидим даже непрямую отсылку к Некрасову, говорящую о том, что написанное задумывалось автором как нерифмованные стихи:

Злой мартовский мороз; еще темно, а мы уже в пути.
Дорога — легкой рысью — один час;
Замерзли, но терпимо... Работаем — брат рубит, я ношу,
Барахтаясь в снегу по плечи.
Часа за три-четыре собрали воз, — до пота разогрелись...

Ну, чем не верлибр? Однако... буквально через несколько строк снова начинается лишенная какого-либо поэтического строя публицистика:

Мы не застали событий начала двадцатого столетия,
А к 1930-ым, когда мы появились,
                               деревня вся была уже «колхозной»...
Сейчас раскритикованы колхозы,
                                     как критикуем мы все прошлое,
Но надо бы признать, что было в том разумное начало, —
В критический момент колхозники, сплотившись,
И сами выжили, и обеспечили победу над врагом...

Наверное, всякому искусству противопоказан разнобой, но особенно это ощущается в поэзии, которая не выносит ритмической дисгармонии. Пусть ритм стиха и необычен, но он должен последовательно присутствовать во всем произведении. А уж «переобуть на ходу» поэзию в публицистику еще никому успешно не удавалось. Причем «объясняющий» подзаголовок, данный автором «Родному пепелищу»: «Несвязные воспоминания и размышления «ребенка войны», эффекта дисгармонии, конечно, не снимает.

Насколько я понимаю, большинство поэтов пишет стихи по наитию. Это только Брюсов и Белый экспериментировали с размерами и всё под них подгоняли. Остальные же стихотворцы (профессиональные, конечно), «поймав волну», пишут на вдохновении строчку, автоматически определяют ее размер, но вовсе не «назначают» его заранее, до появления этой строчки. А дальше, без всякой заминки, они просто следуют выбранному размеру и способу рифмовки. Причем, это отнюдь не усложняет им работу, а облегчает, как вообще облегчает работу действие в рамках правил. Вот в прозе, например, таких четких формальных правил нет. Естественно, никакое знание размеров и строфики гениальности в стихах не гарантирует. Это просто грань, отделяющая любителя от профессионала. Любителю просто писать стихи приятно, и обменять это удовольствие на «бичи и железы» законов стихосложения он не испытывает никакого желания.

Но вот Гомер, один из древнейших великих мировых поэтов (в поэмах которого точно имеются элементы исторической публицистики): он был любитель или профессионал? В любом случае ‒ он строго придерживался гекзаметра, шестистопного античного стиха с «блуждающим» ударением. А ведь речь идет о человеке, который... не умел писать. Причем отнюдь не только потому, что был слеп, а потому, что тогда в Древней Греции никто не умел писать. После разгрома дорийцами крито-микенской цивилизации реликтовое древнегреческое линейное письмо А и Б было утрачено (вместе с навыком), а новое, на основе с финикийского алфавита, еще не создали. Это были так называемые Темные века. И из тьмы этих веков неграмотный сказитель сочинял песни о грамотных представителях крито-микенской цивилизации (как с ахейской, так и с троянской стороны)! Поразительно! Еще более поразительно, сколько веков «Илиада» и «Одиссея» просуществовали в устной традиции. Если Гомер, по Геродоту, жил и сочинял в IX веке до новой эры, то в письменном виде его поэмы появились лишь в IV веке до новой эры.  Как же произведения, в одном из которых 15700 стихов, а в другом ‒ 12100, держались в памяти людей 5 веков?

Вот с помощью этого гекзаметра и держались. Он помогал аэдам и рапсодам (сказителям) запоминать поэмы. И, если Гомер и был профессионалом, то потому, что положил свои сказания на четкую ритмическую основу. Я не пытаюсь утверждать, что Виктор Подшивалов ‒ это Гомер, не владеющий ритмом, но хочу сказать определенно, что поэтический ритм уже существовал, когда и письменности еще не было. И потому пренебрегать им невозможно.

Соответственно, и ответ на вопрос, заданный мной в названии отзыва, будет таким: нет, поэзия без ритма невозможна.


Профессиональная рецензия от Pechorin.net - ваш быстрый путь к публикации в лучших печатных или сетевых журналах, к изданию книг в популярных издательствах, к номинациям на главные литературные премии. У нас самая большая команда критиков в сети: 29 специалистов, 22 литературных журнала, 6 порталов. Присоединяйтесь к успеху наших авторов. Направьте свою рукопись нам на почту: info@pechorin.net, - и узнайте стоимость разбора уже сегодня.


Подшивалов Виктор 

«Родное пепелище»

(Несвязные воспоминания и размышления «ребенка войны»)    

...Вновь я посетил...
Пушкин

                   В который уже раз я посещаю родные мне места, —
                                                           тот край земли тверской,
              Где прожил от рожденья до двадцати годов...
 
                   Прошла большая жизнь, сменились поколенья,
              Переменилось многое в стране и даже в мире,
              И я, — свидетель этих перемен, —
                              рассказываю внукам о нашем прошлом.
              Ведь память все хранит...
 
                  И, первый в памяти — военный «сорок первый» год ...
              Еще весна... Брат закрепил скворечник на березе...
              Вот в нем уже скворцы
                                               и ласточки под крышей дома...
               А мне — пять лет!
                                                        Начало лета!.. Солнце!..
               Каникулы у школьников!..            
                                                                  Но, началась война...
 
                   Война не напугала нас; мы знали, —
                                          какая-то война уже была недавно.
              Она закончилась, и наш отец с победой домой вернулся...
              Поэтому, вначале нам страшно не было,
                                                                  нам было интересно.
              (Природа каким-то образом ребенка бережет).
              Еще Некрасов подметил это и сказал, что
                                         «... В золотую пору малолетства
                                               Все живое счастливо живет».
              Вот мы и жили и, временами, наверно были счастливы.
              (Ведь счастье не бывает постоянно).
              Война нас научила считать за счастье —
              Возможность вовремя покушать,
              Неважно что, но только чтобы голод утолить...
                   (Понятие «голод» необходимо уточнить:
              У нас была картошка круглый год;
              По строгой норме был хлеб ржаной,
                                     и летом было кое-что из огорода;
              Но, зачастую, не было ни мяса, ни жиров, ни сладостей,
                        и не было зерна или крупы, чтоб приготовить кашу)...
 
                  Сказать, что страха вовсе не было — неправда:
              Страх нагнетали плачущие люди, —  родные, взрослые:                                                                                
              Как можно было нам не испугаться, увидев
                         плачущего нашего отца при расставанье с нами?..
              Такого плача не видел и не слышал я ни до того, ни после.
              Теперь бы я сказал, что в этом плаче было все вместе:
              Несправедливость, горе, отчаянье и безысходность, —
              Только тогда я слов таких не знал... И было страшно...
 
                   Изо дня в день мы видели страданье нашей мамы,
                                                 спасавшей нас от голода и холода;
              И всего больше боялся я увидеть страх в ее глазах,
              Но, к счастью, не видел никогда ни слез, ни страха,
              Даже в те дни, когда было объявлено
                                                       о подготовке к эвакуации, —
              Когда страх был всеобщим и бесконечно-долгим...
                                                                                                                                                                    
                  Всех напугал приказ:  «Каждой семье — землянку!» —       
              Гадали, для чего? — Нам объясняли: —
                                             «Придут враги и все дома сожгут».
              А, между тем, распространялись слухи о том,
              Что есть приказ нашим войскам —
              При отступлении сжигать дома, не оставляя ничего врагу...
               «Землянку» нашу помню хорошо:
              Там было сыро, тесно, неуютно.
               Мы — дети, играя, залезали в нее почти ползком,
                                                  и заполняли все ее пространство;
               И возникала мысль: — «А где же будет мама?» —
                    Ответа не было...
 
                    Война нас захватила целиком: враг под Москвой,
               В блокаде Ленинград, фронт рядом с нами,
               Чужие самолеты хозяйничают в нашем небе;
               Отец на фронте, наступила осень...
               С утра до ночи мама на работе, брат —  или в школе,
                            или помогает маме на колхозной ферме,
               А мы с сестричками ждем в остывающей избе:
               Я — старший; холодно, и на прогулку не идем,
               Одетыми сидим перед окном, и наступает вечер;
               Уже темно, но мы не можем зажечь даже «коптилку», —
               Это опасно, и спички мне, поэтому, не доверяют...
               Мои сестрички, плача, просят меня  сходить за мамой.
               Они уж знают, что с приходом мамы
                                                   в избе будет светлее и теплее,
               И мама приготовит что-нибудь поесть.
               Но я «уже большой», и знаю, что можно, что нельзя...
               И мы сидим... сидим, не видя в темноте друг друга,
                                                      лишь ощущая по дыханию...
               Мне кажется, так было постоянно —
                                                        все нескончаемые дни войны...
 
                    Зимой, уже в начале 1942-го,
                В деревню привезли из Ленинграда
                Нашу сестру — племянницу отца;
                Она была без чувств, и многие считали, что ей не выжить...                                                                       
                Но она поправилась и постоянно приходила к нам;
                И от нее узнали мы об ужасах блокады,
                Как умирали люди семьями, квартирами, домами...
                Когда все умерли в ее квартире, она, десятилетняя,
                В полусознанье, взяв документы, оставленные матерью,
                                                            спустилась вниз, во двор,
                И люди, собиравшие умерших, ее куда-то отвезли.
                Она не знала, на чем и сколько времени ее везли...
                Случилось чудо: идет война, пожары и бомбежки,
                Не ходят поезда, а умирающий ребенок
                Доставлен был по адресу за сотни верст от Ленинграда,
                    в деревню, к сестре умершей его матери, и был спасен...
               
                     Отчетливо запомнилась весна 42-го года: 
               Фронт снова приближается, и снова — страх
                                                 перед возможной эвакуацией;
               И огород еще пустой, а из продуктов
                                           осталась лишь проросшая картошка.                                                             
               И потому, мы бродим по болотам,
                                                    разыскивая гнезда диких уток,
               И по полям — в надежде — найти съедобную траву...
               Ждем урожая, — всей семьей работаем на огороде,
               Рвем свежую крапиву для «борща», с опаской наблюдаем,
               Как вражеские самолеты разбрасывают «лживые» листовки
               И  бомбят железную дорогу «Бологое — Рыбинск»
                                           и близкую к нам станцию «Шишково»...
               Всем миром провожаем уж не отцов,
                                             а старших братьев на войну,
               И изредка встречаем тех, кто возвращался после ранения...
 
                    Зимы 42-43-его годов боялись все: —
               Нет дров, здоровых лошадей отправили на фронт;
               С сестричками сидим в нетопленной избе,
               А мама с одиннадцатилетним нашим братом
               На хромой лошадке уехали за хворостом в неблизкий лес...
               Днем приходила к нам соседка, приносила кашу,
                Мы пообедали и забрались на печь, —
                                             (там оставалось вчерашнее тепло).
               Девчонки, наревевшиеся за день, уснули скоро,
               А я лежу и слушаю, как воет вьюга и сотрясает избу...
               Я думаю — и об отце, воюющем с врагом,
               Но больше — о маме и о брате: — что будем делать мы,
               Если они погибнут, застигнутые бурей, в ночном лесу?..
               Перебираю варианты:
                — Вот мы идем по улице, надеясь,
               Что кто-нибудь нас, плачущих, увидит и позовет к себе...
                — Нет, не получится, — и плачущих, и нищих
                                           слишком много,— как всем помочь?..  
               —  Уж лучше мы пойдем в соседнюю деревню —
                К любимой нашей крестне, — маминой сестре,
               Она нас не оставит, хотя недавно получила
                                                                  на мужа похоронку,                                                                                 
                И без отца остались четверо своих, таких, как мы.
                Она нам скажет: «Что ж, располагайтесь,
                                      раз так случилось, как-нибудь переживем».
                И, с этой мыслью, успокоившись, я тоже засыпаю...
                А просыпаюсь от перестука маминых ухватов,
                И вижу, отраженное в окне,
                Играющее пламя от горящих дров в печи
                                                     и спящего со мною рядом брата.
                                    Все дома... Радость!.. Счастье!..
 
                     А в 43-ем, в мае нам привезли отца; он тяжело был ранен
                 (Осколком мины был раздроблен правый тазобедренный
                               сустав), и больше месяца был в госпитале...         
                 Его мы ждали, но то, что мы увидели, нас потрясло:
                 В остановившейся под окнами подводе,
                 Лежит какой-то человек в шинели, но без шапки,
                 С клоками темными волос на голове, с лицом,
                 Заросшем серою щетиной, — не наш,— чужой.
                 Но мама почему-то пытается помочь ему подняться.
                 Ей кто-то помогает, и человек,  спустив с телеги ноги,
                 Взял в руки костыли и левою ногой ощупал землю.
                 И, опираясь на костыли, он встал неловко,
                                                       (мешала раненая правая нога),
                 И сделал первый «шаг-скачок»
                                           по направленью к нашему крыльцу...
                 Девчонки, испугавшись «чужого» человека, убегают;
                 Я, пораженный, стою в избе перед окном и жду,  
                 А он, скачком переступив порог, остановился  
                 И, увидав меня, сказал: «Как вырос, Витя!»...
                 Только тогда я понимаю, что это наш отец...
 
                    Уже два года идет война... В блокаде Ленинград,
                Идут жестокие бои под Вязьмой, и заняты врагом
                                     вся Украина, Молдавия и Белоруссия,
                И фронт совсем недалеко от нас.
                Но враг уже отброшен от Москвы,
                И важная одержана победа под Сталинградом...
                Мы не умеем еще читать, но через старших узнаем,
                О чем сообщают ежедневные газеты,
                И уже знаем наизусть стихотворения о войне:
                И «Жди меня», и про непроходимые «дороги Смоленщины»,
                И  распеваем вместе с взрослыми «Землянку»,
                И верим, что «Наше дело правое,
                                      что враг будет разбит,
                И что Победа будет все равно за нами»...
                Но надо выдержать...
                                                   В деревне наступает время жатвы...
                 «Убрать созревший хлеб и сохранить до зернышка!» —
                На эту «битву» выйдут все от мала до велика и победят...
                Но до Победы останется еще два полных года...
 
                     Родимый край, край торфяных болот,
                                          кустарников, лугов и мелких речек,
              Край малых деревень, лежащих по холмам,
              И связанных между собой проселками, — родными, —
              С ромашками вблизи тележной колеи  и по обочинам,
              С тропинками для пешеходов, едва заметными,
                                     с утоптанной травой и с подорожником...  
              По тем дорогам шли пешеходы по своим делам,
              Перевозилось все, что нужно
                                      для повседневных нужд и про запас:
              Свозилась в ригу рожь для молотьбы,
                                      по чердакам и по сараям развозилось сено,
              С полей и огородов по домам перевозились овощи;                      
              Тянулись в город груженые подводы 
                                            и возвращались налегке обратно;
              По этим же дорогам к местам боев шли «маршевые роты»,
              А им навстречу — обозы с ранеными
                                        и погорельцы из занятых врагом краев... 
                                                                                
                    Картины детства — навечно в нашей памяти:
               В то время — перед войной, в войну и позже —
               Там было тесно: деревни вдоль дорог,
                                    переходили незаметно одна в другую;
                Избы деревень ютились среди верб, берез и тополей,
                Родные огороды с картофелем, капустой,
                           морковью, луком, свеклой, огурцами
                Вплотную примыкали ко дворам;
                Поля вокруг, размеченные строго
                                                  под «семипольный» севооборот,
                Возделывались чисто, аккуратно и радовали глаз;
                Особо оберегали рожь,— наш драгоценный хлеб, —
                И вид ржаного поля нам позволял судить об урожае,
                И будем ли мы с хлебом в предстоящий год...    
 
                     В деревне всему началом всегда был труд, —
                Трудом лишь создавалось и на нем держалось
                                                                                 благополучие.
                Его основой был человек и с ним его помощник —
                                       трудяга-конь, а из орудий было —
                Телега, сани, плуг, топор, лопата, коса и серп —
                Все это видя с детства, мы, ничему не удивляясь,
                                                                вступали в жизнь...
                («Крещеньем» для вступающего в жизнь считалась
                Поездка в дальний лес за хворостом. Запомнилось:
                Отца уж нет... Брату шестнадцать лет, а мне —
                                                                      одиннадцать...
                Злой мартовский мороз; еще темно, а мы уже в пути.
                Дорога — легкой рысью — один час;
                Замерзли, но терпимо... Работаем — брат рубит, я ношу,
                Барахтаясь в снегу по плечи.
                Часа за три-четыре собрали воз, — до пота разогрелись...
                Обратная дорога — два часа, — сил нет идти, —
                Залез на воз и всю дорогу просидел: — окоченели ноги
                И «отходили» с нетерпимой болью,  —
                В холодном тазике «отогревал» их со слезами,
                Выслушивая наставленья мамы...
                                                   Крещенье выдержал)...
                                                                                                                                            
                    Тогда так было и, наверное, веками до пота и до крови
                Трудились наши предки на этих землях, бедных и скупых,
                И потому так дорога была эта земля
                                   покинувшим, но помнящим деревню людям:
               Ахматова писала, например, как ей
                                                      «...все памятна до боли
                                                           Тверская скудная земля»,
                А Цветаева напоминала о себе из заграницы: 
                                                   «Русской ржи от меня поклон,
                                                    Полю, где баба застится...».
 
                       Мы не застали событий начала двадцатого столетия,
                А к 1930-ым, когда мы появились,
                                               деревня вся была уже «колхозной»...
                 Сейчас раскритикованы колхозы,
                                                      как критикуем мы все прошлое,
                 Но надо бы признать, что было в том разумное начало, —
                 В критический момент колхозники, сплотившись,
                 И сами выжили, и обеспечили победу над врагом...
                 Но страшная, жестокая война все спутала:
                 Деревня, спасшая страну, голодная и нищая,
                                               уже после войны сама шла к гибели, —
                 Измученные люди не хотели так больше жить,
                                                                    и потянулись в город...
 
                        Мы, бывшие крестьяне и их потомки,
                   Оставшиеся в городах после учебы и службы в Армии,
                   Конечно, знали, что происходит в селеньях
                                                                      нашей «малой родины»:
                   Деревни в окрестностях дороги «Бологое — Рыбинск»,
                                                      как и во многих других местах,
                   Пустели в течение десятилетий и погибали
                                                          у неспособной власти на глазах...
                   Но, временами, казалось, что в деревнях
                   Жизнь может возродиться на новом уровне,
                   С механизацией ручного труда, со справедливою
                                его оплатой и улучшением условий быта:                                                         
                   Центральные усадьбы колхозов и совхозов
                   Преображались, начиналось строительство жилья
                   С повышенной комфортностью,
                                                        открывались «Дома культуры»,                                                                                    
                   Менялись, уточнялись условия труда и отдыха,
                   Но не решалось главное, —
                   Крестьянин не стал хозяином на собственной земле, —
                   Мешала провозглашенная Советской властью
                   «Общественная собственность на землю
                                                        и на средства производства»,
                   А, вдобавок, — волюнтаризм и произвол властей,
                   Их неумелое вмешательство в дела колхозов...
                                                                                                                             
                       Стою на безымянной высоте, в той точке,
                                                         где пересекались две дороги:
                  «Большак», ведущий в город, и наша местная, —
                  По ней ходили в школу и ездили в соседние деревни... 
                  На этом месте была когда-то кузница...
                  При коллективизации кузнец был «раскулачен»,
                                                     и кузницу перенесли в деревню.
                  Такого стресса потомственный кузнец не выдержал,
                   И вскоре ни кузнеца, ни кузницы не стало...
                   Воспоминания об этом и сейчас наводят грусть...                                                
                                                            
                       Гляжу вокруг и вижу контуры окрестных деревень,
                                                          даже не контуры — следы, —
                   Они заметны по старым тополям, еще не павшим.
                   (Эти тополя и мы садили, —
                                      они легко осваивались в наших переулках).
                   А деревень давно уж нет... Их было много,
                   Я всех их помню, бывал неоднократно в каждой,
                   С их жителями был знаком еще по школе...                                          
                   Везде шумела жизнь; еще без электричества
                   С гармошкою гуляла молодежь до полуночи...             
                   И, представляя картины прошлого,
                   Я не могу поверить, что ничего уж нет, —
                   Кругом на километры — заброшенные земли, —
                   Кустарник и бурьян на месте бывших деревень,
                   Местами черные следы от травяных пожаров...
 
                        Передо мною — бывшая господская усадьба:
                   Вот наш любимый пруд, — он сократился в площади,
                   Заилился, местами оброс осокой, камышом,
                   Красивый его остров расплылся, заболотился,
                   А среди старых берез и тополей едва заметен дом
                   С кудрявым ивняком, проросшим сквозь крыльцо
                                                              и с обвалившеюся кровлей...
                   А за этим домом, — если пройти через «низину», —
                   Даже закрыв глаза, я вижу деревню нашу «Мошнино»...
                   Ее уж тоже нет, но занимаемое в прошлом ею место
                   Просматривается сквозь заросли кустов:
                   Я представляю, как «меж нив златых и пажитей зеленых»
                   Стояли два ряда домов  и окнами смотрели друг на друга
                   И на дорогу, — бывшую широкую дорогу, —
                   Она еще заметна, хотя давно никто там не бывает...
 
                         В раздумьях и воспоминаньях стою, смотрю...
                   Остановился взгляд на зеленеющем вдали холме...
                   Я сразу не узнал, — ведь это кладбище!
                   Вокруг него лишь редкие березы были раньше ...
                   Там наш отец, — израненный, больной, —
                                                     он умер  через год после войны;
                   Мне было десять лет, —  я помню,
                   Как хоронили всей деревней без почестей и лишних слов,
                   Лишь старый поп дал тайное согласие
                                              «отпеть» не верящего в бога коммуниста.
                   Что там сейчас? — Еле заметный бугорок и крест —
                                  и многолетняя «трава забвенья»...
                   Прости, отец, тебя мы не забыли, но без тебя
                   Нам предстояло пережить
                                                        нужду и голод послевоенных лет...
                   Разъехавшиеся по городам и весям, мы помним,
                               и, хотя нечасто, но посещаем наше пепелище
                                             и одинокую твою могилу...
 

Андрей Воронцов: личная страница.

Подшивалов Виктор Александрович, родился в 1936 году на севере Калининской (Тверской) области, где во время войны проходила линия фронта. После окончания Калязинского машиностроительного техникума был направлен на работу в г. Свердловск на Уральский Компрессорный завод. После службы в Советской Армии окончил Уральский Политехнический институт. 47 лет работал на производстве, в том числе 34 года в должности главного металлурга на Свердловском машиностроительном заводе имени Воровского. В 2014 — 2017 годах печатался в журнале «Урал». За воспоминания «Мама и война» награжден литературной премией этого журнала. Живет в Екатеринбурге.

#рецензии и критика
Автор статьи:
Воронцов Андрей Венедиктович. Родился в 1961 году в Подмосковье. Автор романов «Огонь в степи» («Шолохов»), «Тайный коридор», «Необъяснимые правила смерти», «Называйте меня пророком» («Будущее не продаётся»), «Последний хеллувин маршала», «Корабль в пустоте» и многих других произведений, в том числе исторических (книга «Неизвестная история русского народа»). Секретарь Правления Союза писателей России. Сопредседатель Крымской региональной организации СПР. Член Общественного совета журнала «Наш современник», член редколлегии журнала «Дон». Читает лекции по литературному мастерству в Московском государственном областном университете.
комментариев
Вам также может быть интересно
  • «День откровений». Юрий Козлов о повести Елены Полещенковой

  • «Белой музыки бьется крыло». А. Воронцов о стихах и музыкальной композиции Марины Лисовец «Чувство снега»

  • Фундаментальное чувство. Светлана Чураева о рассказах Александра Пономарёва

  • «Из какого сора...». Иван Родионов о рассказах Александра Пономарева

  • Борис Кутенков о поэме Анны Подгорной «Чингисхан»

  • Ксения Жукова о работе Сергея Пикулина «Государство и культура: движение вверх»

Хотите стать автором Литературного проекта «Pechorin.Net»?
Тогда ознакомьтесь с нашими рубриками или предложите свою, и, возможно, скоро ваша статья появится на портале. Тексты принимаются по адресу: info@pechorin.net. Предварительно необходимо согласовать тему статьи по почте.

Хочу быть в курсе последних интересных новостей и событий!

Подписываясь на рассылку, вы даете свое согласие на обработку персональных данных, согласно политике конфиденциальности.