«Вывих мозга — ровно тот эффект, которого я добивалась». Интервью с автором научной фантастики Юлией Домной

«Функция: вы» не просто 900-страничная книга, это еще и научная фантастика со своим сложным миром. Что было для тебя главным инсайтом после написания романа?

Если честно, их десятки. Но, наверное, главный инсайт — про себя как писателя: если ты на длинной дистанции, ничего не меняется с выходом первой книги. Основная работа впереди.

Главный инсайт про сам текст другой. Когда я была внутри романа, он не казался мне сложным. Сейчас я понимаю, что он немного чересчур. В новом романе я не изменяю себе ни в глубине идей, ни в эмоциональном накале, но вот сама материя текста… Я поняла, что это — интерфейс, мой главный канал коммуникации с читателем, и сейчас я работаю над тем, чтобы сделать интерфейс дружелюбнее. Я не из тех фантастов, кому важно раскрутить захватывающую научную идею, и без разницы, кто что поймет. Я хочу, чтобы меня поняли.

Как ты придумала концепцию «Функции»? С чего все началось?

Это довольно личная история, и, как часто случается с дебютными книгами, я писала «Функцию» без понимания, что вообще делаю. Если честно, я даже не ощущала, что пишу фантастику — мне сказали об этом уже в издательстве. Про себя я называла текст «рациональным мифом».

Я всю жизнь смотрю на смерть в упор. Мы неумолимо сближаемся, но для рассудка 18-летней девушки, которой я когда-то была, это катастрофа. Тогда я была совершенно одна, без родителей, в незнакомом городе. Мне нужен был хоть какой-то глобальный смысл, а в нем — утешение, так что я начала изучать мировые религии. Но это довольно странный способ, поскольку утешение предполагает некую веру, а мои запросы начинались со слов «а правда ли, что…».

Потом я открыла для себя синтетическую теорию эволюции. Это перевернуло все. Я начала видеть структуру в той тьме, в которой находилась. Эволюция — глобальный смысл без утешения. Она предполагает отказ от гигантского количества иллюзий, а взамен предлагает лишь стабильность объяснений. Это сокрушительно, для большинства в таком обмене просто нет смысла. Но правда в том, что жизнь без иллюзий — та самая победа хорошего над нормальным, которой не хватает миру. Если мы оглянемся на события прошлого, то увидим: многие ужасающие решения были приняты с позиции иллюзий. Большая их часть не прошла проверку временем уже в следующем поколении. Но трагические последствий не обратить.

В основе мира «Функции» лежит допущение, что у эволюции есть разум, и этот разум — все мыслящие существа в мире. Каждый из нас — нейрон самой жизни. Утешение здесь в том, что разум исключает равнодушие. Он больше не может слепо выбросить на помойку то, что отвечает за его собственную целостность. Для него это все — то есть мы — имеет значение.

А дальше понеслось: новые виды, альтернативная история, завернутая в отсылки к античной мифологии. Может показаться, что «Функция» — частичный ретеллинг мифа о лабиринте и Минотавре, но замысел был в другом. Я намеренно рационализирую мифы, чтобы показать, как много в наших иллюзиях свободного места и как легко его занимают те, кто хочет от нас что-то скрыть. И в этом, сами понимаете, нет никакой фантастики.

Что было сложнее всего в работе над романом?

Договориться с собой, что это максимально серьезно. Что написание романа стоит времени, определенных неудобств, мировых соглашений с домочадцами, отказа от встреч с друзьями и отдыха. Романы на 900 страниц, еще и с прицелом на большой авторский мир, тратят слишком много времени, чтобы успокаивать себя фразами вроде «ну это просто хобби». Особенно при наличии постоянной работы и финансовых обязательств.

Как я справлялась? Наверное, так же, как все. Просто спрашивала себя, могу ли я не писать. Нет, не могла. Так что следующая сложность была в том, чтобы творить хроно-магию вне Хогвартса и остаться незамеченной.

Представь: писателю предстоит написать что-то столь же объемное. Какие бы напутствия ты дала ему в начале, в середине и в конце текста (до редактуры)?

В начале: знай, зачем ты это пишешь. Не литературоведческую цель, а что у тебя самого болит настолько, что ты готов думать об этом много-много месяцев и не иссякать.

В середине: если ты застрял и чувствуешь рутину, сближай персонажей, даже если этого не было в планах. Это всех взбодрит. Не меняй цели, но меняй цену их достижения. Никогда не пиши сцену, если она кажется скучной и «просто нужна». Сделай все, чтобы цепляло именно тебя.

В конце: а теперь вернись в начало и перепиши первую главу. Первая глава — это реверс финала. Проследи, что разрушил абсолютно все, что было у героя в начале. Ты проделал колоссальную работу, ты молодец.

Есть у тебя какие-то приемы, чтобы вызвать эмпатию в читателе?

Никогда не говорить слово «боль», не проговаривать чувства напрямую. Да, это почти как в бойцовском клубе, «первое правило давления на эмоции — не говорить об эмоциях», но это так.

Когда эмоция проговаривается, она получает готовый словесный ярлык. Он обрабатывается прагматичной частью мозга, а не лимбической системой. Да, мозг в восторге от конкретики, но представьте, что вы заходите в зал с картинами импрессионистов. Вы смотрите на полотно, полное густых темных тонов, обрывающихся линий, тревожных завихрений. Картина волнует, вы не можете отвести глаз, покуда ваш мозг проводит колоссальную работу по интерпретации, опираясь на знакомые ему эмоциональные крючки. Потом вы опускаете глаза и читаете название, например, «ночная буря». В этот момент эмоциональная интерпретация схлопывается, все. Далее можно логически согласиться с названием или подумать, что вы дали бы другое, или оценить уже рационально, что автору удалось, а что нет — но эти размышления не имеют ничего общего с эмоциями.

Назвать эмоцию — фактически убить ее.

Ты говоришь, что фантастика манипулирует читателем, но это хорошо. Почему?

Гигантское количество книг стремится отразить и переосмыслить реальность. То есть превратить ее в художественный вымысел, продукт мимесиса. Фантастика же как жанр способна на обратное: дотянуться вымыслом до реальности. Или хотя бы — предупредить о том, какой мрачной реальность может быть. Вот почему все вздрагивают, вспоминая: «это уже было вон у того фантаста».

Любой нарратив манипулирует вниманием, эмоциями и выводами читателя. Но фантастика замахивается на устройство мышления. Оптику. Это когнитивная, а не эмпатийная манипуляция. Она говорит: представь, что мир устроен иначе — и теперь подумай, что из этого следует. Для тебя, мира, твоего будущего. Это чистый и контролируемый эксперимент над чужой реальностью.

Мне кажется, фантастика способна обыграть человека в его постоянном стремлении чувствовать, что его личный опыт уникален, и хотя бы на пару часов перевести его на внеличностный уровень мышления. Дать возможность увидеть жизнь не от первого лица.

Мое мнение: фантастика манипулирует не для того, чтобы обмануть читателя, но чтобы лишить его удобной позиции «с краю». До того, как это сделает сама реальность.

Твой рассказ «Век кузнечиков», получивший спецприз премии Росатома, о принципиально иной форме жизни, с которой невозможна коммуникация. Как ты считаешь, поймем ли мы когда-то инопланетян?

Возникновение многоклеточной жизни — это такая маловероятная случайность, которая все-таки случилась, что допустить, будто вторая такая случайность, еще и на другом краю Вселенной, хотя бы в общих чертах окажется похожа на первую, не приходится. А без хотя бы базовой схожести понимание затруднительно. Посмотрите на наш вид. Многие отказываются понимать тех, кто похож на них генетически на 99,99%.

В «Веке кузнечиков» есть фрагмент, где приоткрывается завеса над примерным ходом мышления иной формы жизни. В интернете я видела, что после его прочтения кто-то допустил, что у меня есть психиатрический диагноз — настолько текст не вызывал никакого вразумительного образа, даже символически-гротескного. Я была в восторге от этого комментария.

Чистый вывих мозга — ровно тот эффект, которого я добивалась.

Ключ к чтению этого фрагмента — фрактальная геометрия. Я писала его с точки зрения высокоразвитой вирусной жизни, чья организация и форма мышления фрактальна, а эволюция направлена не на расширение вовне, как наша, а на усложнение внутрь (что является реальным инженерным решением при ограниченности дизайнерского пространства).

В тот момент я сознательно не пыталась понять, что пишу, лишь соблюдала внутреннюю причинно-следственную связь между «ключом» и цепочкой проживаемых этим разумом событий. Если бы я могла целиком понять те размышления, если бы кто-то мог их понять, значит, тот разум был бы устроен проще нас. Значит — мне не удалось бы проиллюстрировать главную идею рассказа. Ведь фокус был в том, чтобы читатель понял, почему он ничего не понял.

С другой стороны, мне кажется, что везде, где есть жизнь — «выжить» будет постоянным фундаментом чужих намерений. Так что все-таки мы что-то да поймем.

Если бы тебе надо было выбрать: крупная или малая проза?

Крупная. Я уважаю малую прозу и понимаю ее функцию, но мне негде в ней развернуться. Если я хочу, чтобы читатель прочувствовал боль потери, сначала я сделаю все, чтобы он ощутил радость обладания. А на такие вещи требуется гораздо больше эфирного времени, чем лично мне дает рассказ.

Назови трех важных для тебя писателей.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд. В детстве и юности я почти не читала, и во взрослой жизни абсолютно случайно именно «Великий Гэтсби» затянул меня в художественную литературу. Мне нравятся романы Фицджеральда, но что я по-настоящему готова перечитывать хоть каждый год — это его великолепную биографию за авторством Эндрю Тернбулла. Жизнь самого Фицджеральда оказалась драматичнее всех его романов вместе взятых.

Айзек Азимов. В фантастику заходят с разных берегов, и мой расположен в конце вечности. Азимов глубоко верил в гуманистическую роль научной фантастики, полагал, что она может помочь преодолеть ненависть и противоречия. И хотя мне пока рано говорить что-то вроде «…я продолжаю его традицию», кажется, что в качестве эха этих идей я все же неплохо справляюсь.

Донна Тартт. Иногда мне кажется, что читательский мир строго разделен на тех, кому заходят романы Тартт, и кого они страшно раздражают — а середины нет. Я из первой категории. «Тайная история» оказала на меня очень большое влияние, но не в вопросе «вау как это здорово!», а по писательской части: «я хочу писать вот так». Донна Тартт — моя первая ролевая модель в писательском мире.

Над чем ты сейчас работаешь?

Мой новый роман не похож на «Функцию». Он кажется проще и ярче, с обманчиво дружелюбным порогом вхождения. И хотя оба романа происходят в одном мире, они легко читаются как несвязанные произведения (хотя, разумеется, взаимосвязь огромна).

Богатый и в прошлом известный молодой человек готовится жениться на горячо любимой невесте, но перед этим летит в командировку. Выйдя из самолета, он попадает в дивный новый мир: невеста исчезла со всех радаров, а общие знакомые железобетонно помнят, что это он бросил ее, причем безобразным способом. Громко несогласный с этим герой пытается вернуть возлюбленную, но быстро выясняет, что она солидарна с видением большинства и знать его не желает. Как вернуть того, кто не знает, что украден? Что такое реальность, если о ней помнит только один человек? И если этот человек не готов отказываться от своих воспоминаний, как далеко он зайдет, чтобы мир отказался от фактов?

Поначалу история будет обрастать конспирологическими теориями, псевдонаучными концепциями и мировыми заговорами. Это «современные мифы» в самом обыденном понимании, и копаться в их многообразии, чтобы подкинуть главному герою очередное веселье, было чистым удовольствием. Но правда, конечно, окажется радикально иной, не похожей ни на что из того, что вы читали прежде. Если, конечно, вы не читали «Функцию». Но даже так — я обещаю сильно удивить.