Тайны забытых времён. О книге Арины Ипатовой «Белый олень»

Арина Ипатова, «Белый олень»

Создание того, чего не было на Земле, в реальном мире, но что мы можем представить себе, опираясь на соцветие определённых символов-знаков, — это и есть создание альтернативной реальности, существование текста в жанре фэнтези (утопии, антиутопии, альтернативной истории, постапокалипсиса), если речь идёт о литературе, и существование изображения в жанре фантастической живописи, если речь идёт об изобразительном искусстве.

Любое искусство — планета, на которой невозможно жить без фантазии. Сейчас, в XXI веке, фантастика делает новые шаги. Вперёд или назад? Не возвращается ли добротная, масштабная фантастика к двум классическим литературным пространствам, бытовавшим в необозримом прошлом литературы довольно успешно — к сказке и к эпопее?

Арина Ипатова в своем сказочном эпосе «Белый олень» замечательно использует и фольклорные моменты, и космические архетипы, и само движение изображаемого ею времени накладывается на целый ансамбль таких народных, архетипических знаковых позиций.

Для того, чтобы внутри фантастики обратиться к правдоподобию, надо учитывать законы человеческого восприятия. Сказка как нельзя более ложится на психологию человека, ибо она обращает, возвращает нас в атмосферу полузабытого, но нежно любимого детства, хотя мы понимаем: перед нами объёмная книга, собрание приключений, драм, неожиданностей, раздумий, и вопросы автор будет ставить перед читателем отнюдь не детские.

«Из света появлялись малые частицы, и в свет же возвращались, испугавшись мира, одинокие, не оставляя следа. Но потом начало становиться частиц сих больше, а потом и ещё больше, и осмелели они, и уже не все возвращались в свет. И, наконец, образовали они целые облака гигантские. Облака стали сжиматься, и вращаться, и уплотняться, и перестали вскоре быть туманностями безликими, а приняли образ идеальных сфер, в глубинах которых от плотности необычайной вспыхнуло великое пламя.

Так появились в мире светила, сияющие, как путеводные маяки, но некому тогда было смотреть на них. Пылали они внутренним жаром и сплавляли малые лёгкие частицы в тяжёлые. Но не могли светила гореть вечно, и когда сгорали дотла, оставалась от них лишь пыль, остывающий пепел из частиц тяжёлых.

И постепенно сложился из той пыли гигантский диск, твердь, названная Землёю. Но часть пыли оказалась кусочками льда крошечными, растаял потом лёд, и появились на Земле реки и моря, озёра и океаны.

Позже заселили Землю растения, и звери, и птицы, и люди.

Но надо знать, что всё на Земле состоит из пепла светил догоревших. (...)».

Космогонические картины написаны автором уверенно, широкой кистью, знающей ухватки современной словесной живописи и современных научных положений. Но всё же какая радость — по-сказочному, архаично и светло, обратиться к изображению царства! «В некотором царстве, в некотором государстве...» — именно так начинается множество волшебных сказок, и не только сказок русского этноса. Арина Ипатова изображает столицу царства Трилада — сияющий Изберилл (и само название, если вслушаться, таит в себе наименование роскошного драгоценного минерала — берилла; столица, таким образом, рождена Из Берилла, и автор указывает на это:

«На севере же расположено великое царство Трилада.

Три лада, как рассказывают жители этой страны, суть три силы природы, к ним благосклонные — плодородная земля, щедрые речные воды и горы, изобилующие самоцветами. Все лады созвучны друг другу и создают единую гармонию для процветания царства.

Столица Трилады — град Изберилл. Называется он так, потому что богато украшен драгоценными каменьями, особенно же изделиями из берилла».

Дим Фо, «Хроники». (...)»).

И, как любая могучая столица сильного, ныне забытого государства, она помещена в самый центр мироздания. Это тайная образная ассоциация с Солнцем на небесах — столица сияет, и Солнце сияет; они некие символические близнецы.

Но всякий народ склонен обожествлять свою столицу. Ибо всякий народ считает себя наиглавнейшим в целом мире.

«В пещере было уютно, поленья потрескивали в костре.

— Мы слишком мало знаем о мире, — сказал Ириней, вернувшись к Касьяну. — Книги писали великие учёные, но и они не всё знали.

— Обломки из первых светил образовали Землю, имеющую вид диска, — уверенно сказал Касьян. — А в центре этого диска расположен стольный град Изберилл.

Ириней улыбнулся, взял палку, поворошил в костре поленья. Рассыпался сноп искр.

Он делал это так долго, что Касьян решил, он больше ничего и не скажет.

— Я много скитался по миру, и многие страны увидел, — произнёс наконец Ириней. — И знаешь, что странно — в каждой стране говорили мне, что именно их стольный град в центре диска находится. (...)».

Лейтмотив повторяемости сущего, лейтмотив близнецов, братьев, и человеческих, и природных, космических, есть скрытый лейтмотив зеркала, отражения. Отражение — это Иномирие, Инобытие, своего рода антимир. Нам туда заказано попасть, пока мы живы и пребываем здесь и сейчас. Но герой, что остановит неизбежную войну, быть может, обретёт таинственную силу и сможет путешествовать по пространствам и временам.

***

Сразу, с первых страниц книги, перед нами является её герой — мальчик Касьян, Каська. И здесь опять задумаемся над символикой имени. Касьянов день — 29-е февраля, раз в четыре года. Для Касьяна отсчёт времени идёт по-иному; оно для него словно бы растягивается, замедляется, и каждый раз реальный возраст Касьяна календарно становится вчетверо меньше. Тёмная магия взора Касьяна: кому-то стало плохо, хоть сейчас в мир Иной, у скота падёж, на полях неурожай — это «Касьян покосился». Однако наш отрок Касьян юн, силен и творчески настроен; интуитивно он к свету стремится; мальчику нужен учитель, наставник, и он появляется. Мальчик понимает, что учитель — волхв, маг. Магия в те допотопные, легендарные времена обозначала теснейшую связь человека и природы. Нити между природой и человеком являлись своеобразной пожизненной пуповиной, и тот, кто был мистически, порою не светло, а устрашающе, связан с природой и ее тайнами, вызывал у других людей настороженность и испуг. Да ведь и у самого Касьяна Ириней порой вызывает откровенный ужас:

«— Загляни туда, — распорядился Ириней, указывая на плошку.

Что можно там увидеть? Касьян вдруг вспомнил сказки, когда царевны видели необыкновенные чудеса, отдалённые земли в обычном блюдце. Может, Ириней решил наконец показать ему что-то волшебное?

Со стеснённым дыханием, заволновавшись, он склонился над плошкой. Жидкость в ней была черным-черна, ничего нельзя было в ней увидеть, она лишь притягивала свет, но ничего не отражала. Касьян стоял, склонившись, опершись на стол, и пот градом стекал с его лба, капая в чернила.

Ириней за его спиной шумно вздохнул. Касьян повернул голову и краем глаза увидел, что в руке учитель сжимает нож, острейший, тот самый, которым он разделывал крупную дичь.

Вот оно. Началось. Он ведь ждал и боялся именно этого.

Дико вскрикнув, Касьян метнулся от стола к калитке. (...)».

Северная деревня Синь в заснеженных дремучих лесах — родина мальчика Касьяна... Название деревни, видим, тоже достаточно колоритное. Синь неба. Синь реки. Синий снег. Синий вечер, с золотом горящих звёзд в вышине... Отрок никогда не забудет родную землю — его ждёт далёкий трудный путь. Путь этот есть сама жизнь, с её потрясениями, непредсказуемостью, частой близостью смерти, разгадыванием непостижимых загадок. А ещё жизнь состоит из чередования мира и войны, и повзрослевший Касьян оказывается лицом к лицу с известным земным страхом насильственной смерти, от которого он должен спасти людей.

Феномен героизма — с одной стороны, чудо, с другой — то, что заложено в тебя предками, взращено в тебе традициями рода. Стать героем вроде бы может не каждый. Арина Ипатова показывает нам, как в творческом пытливом юноше зарождается огонь героизма.

Война... мир... цари... народы... политика... Без политики не жили ни в каком древнем мире. Сказ, легенда — всего лишь зеркало, отражение наших драм и наших проблем.

«Настроение неуловимо менялось.

Касьян входил во дворец в Алматиле с волнением перед неизвестностью, но с жаром в сердце, совершая благое дело.

Они откликнулись на призыв о помощи.

Они предотвращали междоусобную войну в Юоремайе.

Они защищали интересы Трилады, наконец.

Входя, Касьян точно знал, на чьей он стороне».

Все архетипы бытия — двойные: жизнь — смерть, рождение — уход, война — мир, преступление — наказание, грех — прощение. И есть один архетип, внутри которого мы все живем. Он именуется так: любовь — ненависть.

На Земле невозможно прожить без любви. Это аксиома. Мы иной раз бежим от любви, ибо она нас тревожит, беспокоит, обрекает не только на радость, но и на горе. Однако, лишённые любви, мы становимся бедными, обездоленными, нищими сердцем, плачущими над собственной участью. Свою любовь на жизненной дороге встречает и Касьян. Любовь — это полифония; она звучит в человеке многоголосием, отражая своей музыкой сложность Мира Видимого и Мира Невидимого.

Где живёт счастье? Где таится наше будущее?..

Знает ли всё о любви прекрасная царевна Стасия...

«— Игла Съямитайль пронзает сердца, вызывает в них любовь, — медленно проговорил Касьян. — Если нить свяжет два сердца и останется целой, будет любовь на всю жизнь. Если порвется — в сердце останется рана.

— Сердце иглой пронзить — это больно. — Она всё ещё посмеивалась, шутила, это было заметно.

— Больно. — Сил улыбнуться в ответ он в себе не нашёл.

— Хм.

Стасия потёрла рукой подбородок и задумалась, умолкла. Отвернулась, посмотрела в окно, там проплывала иссушённая пустыня, выбеленная зелень, выбеленная розовость, выбеленная синева. А выбеленная чернота? Такое может быть?

Он тоже молчал, пытаясь — не слишком своевременно — исследовать себя самого, понять, что привело его в это странное полуболезненное состояние — то ли оно, что называют любовью? (...)».

И Белый олень, тайну которого будет разгадывать Касьян, не есть ли символ соединения звёздных миров?

На самом деле, во всех архаических космогониях, миров не два, а три. Есть Тайна Двойного, но есть и Тайна Тройного бытия. Верхний Мир — небеса, звёзды, Солнце, Луна, стихии Космоса. Нижний Мир — подземный, страшный, мрачный, хтонический. И между ними находится Средний Мир — это мы; это наша Земля, все звери, птицы, рыбы речные и морские и гады ползучие на ней, все люди, населяющие её, и, увы, бесконечно враждующие, идущие друг на друга войной и друг друга безжалостно убивающие.

Средний Мир — мир страданий. Философские максимы многих народов говорят нам о счастье преодолённого земного страдания. Но мы, в книге Арины Ипатовой, изначально находимся в пространстве эпической сказки или, если хотите, легендарного сказа. Автор строит и выстраивает внутри сказа собственный мир, в который нам надлежит поверить. Арина Ипатова — житель космической эпохи, но ведь древние и реальные, и «фэнтезийные» люди тоже исповедовали конкретную космогонию! Откуда и как произошёл мир? Каково его сложное устройство? Зачем в нём живет разумный человек? Автор, живописуя картины фантастического эпоса, то и дело подключает к своему художеству рациональные опоры современности. И странным образом текст книги насыщен этим внутренним, даже не текстовым, а интонационным обращением к современному мировоззрению, к современной философии, к нынешним реалиям и социальным позициям.

«События, разделённые временем, могут происходить в одной точке пространства. События, разделённые пространственно, могут происходить в единый миг времени.

Вырвалось из стены громовое пламя, Касьян упал ничком на пол лабиринта. Заклубился дым, эхо загуляло по переходам. Тамиан выхватил меч в тот же миг, что и Берчет, смятенно высматривая в дыму лики нежити. Осаждалась чёрная копоть. (...)».

Космичность собственного мышления автор и не скрывает, наделяя им героев книги:

«— Когда-нибудь, Касьян, ты увидишь большие города, увидишь там удивительно искусные произведения великих художников. И, глядя на них, вспомни истоки — все эти совершенные творения уже смотрели на тебя со стен этой пещеры. И они уже тогда рисовали звёзды, — говорил Ириней с необычным для него воодушевлением. — Подумай, у них ещё ничего не было, ни домов, ни печей, ни одежды, ничего, кроме пещеры, шкур и камней. А они смотрели на звёзды и рисовали их. (...)».

***

Как во многих традиционных сказках, у Касьяна недобрая мрачная мачеха, а сам он ребенком в селе Синь утешается вечерними и ночными мечтаниями о путешествиях, странствиях, о неведомой, манящей взрослой жизни. Мы понимаем: вот он путь — от детского страдания к осознанной взрослой радости, и не есть ли этот путь — уже запрограммированная героическая стезя?

И так ли радостен мир взрослых? Как жаль, что мы не можем навеки остаться детьми...

Появление учителя Иринея меняет картину мира Касьяна. Меняет опоры сюжета. Меняет читательские ожидания. Для простых людей Ириней — волхв, волшебник, повелитель опасных чар. Но, как мы вскоре увидим, это бытие не волхва, а исследователя. Убить страшных волков не оберегом, не магическим заклятьем, а техническим устройством, — вот наше искреннее удивление: мы ведь изначально вступили в роскошь традиционной сказки, а нам предъявляют механизм, действующий по законам физики!

И тут мы задумываемся. Что лучше — досконально знать или слепо верить? Выучивать наизусть заговоры и заклинания — или учиться владеть логикой? Механистична ли логика, или она всё-таки живая, гибкая? И что такое в книге Арины Ипатовой Волшебная Книга — некий мегапалимпсест, где то, что ты записываешь, фиксируешь на её страницах, может быть в мгновение ока уничтожено самой Книгой, если не выполнено одно условие.

А условие таково: чернила должны быть не просто чернилами, а в них должна быть намешана кровь делающего записи и его пот. Пот солёный так же, как и слёзы, и кровь. Человек, по позднейшим библейским текстам, созданным, нам понятно, после эона Белого оленя, есть соль земли; значит, насколько ты сам являешь собою соль вечного страданья, настолько и Волшебная Книга сохранит для потомков твои писания, ибо они, являясь по́том и кровью, есть сама горько-солёная земная Правда.

Жестоко? Разумеется. Но эта развернутая метафора заставляет задуматься о лакмусе людского бытия. Часто ли мы творим, используя собственную кровь? Не легковесны ли мы внутри творчества, не боимся ли мы его всепожирающего огня?

И не лучше ли нам обратиться к архаической мифологии, чтобы лучше, полнее понять самих себя на Земле и нашу вечную трагедию — жить между небом и землёй, между богами и чудовищами?

«Это были острия пирамид. Их оказалось четыре. Конечно, четыре стороны света, четыре первобытных стихии — огонь, земля, вода, воздух. Они вынырнули из озера, сияющие, и принялись медленно расти. Сперва явился первый — или последний? — уровень, небольшие четырёхгранные пирамидки. Затем последовала плоская ступень, и пирамиды продолжили увеличиваться, напоминающие ступенчатый храм Цремквиэта. Или, наоборот, это храм был их подобием?

Жрица стояла между светящимися пирамидами, торжествующе указывая на дело рук своих — ведь по её мановению они возникли.

Стасия затаила дыхание.

Потом жрица вдруг сгинула, и возник на её месте могучий исполин, стихий Цремквиэт, первоначало огня и вод. (...)».

Почему же нас не покидает, при чтении книги, сначала смутная, призрачная, а потом всё более явственная тревога? Жизнь наполовину, а может, и на две трети соткана из тревоги, из трагедии. Радость — редкая птица. Белый олень, несмотря на такой нежный, снежный, облачный эпитет, — это мечта, которая уводит за собой, подобно тому, как увел за собой городских детей Крысолов, дудочник из Гамельна. Мечта тоже может стать трагедией. Если во имя мечты ты зачеркиваешь жизни своих близких; если во имя достижения мечты ты становишься отверженным, юродивым, бродягой, изгоем; если во имя такой мечты ты идёшь прямо в объятья собственной гибели — что же такое тогда сама эта мечта? Мечта, по мысли современного (да и древнего!) человека, призвана созидать, а не разрушать. А когда царь Юталл видит Белого оленя и ныряет в пламя сумасшествия — это уже не созидание.

К героям приходит трагедия, и Арина Ипатова смело, сильными, храбрыми мазками эту почти античную трагедию, этот рок-Ананке пишет — автор не боится сгустить краски, не боится изобразить кровь, боль, ужас, крики, огонь, страшные, непоправимые деяния.

«Почувствуешь, что Белый олень рядом — беги...

Несбыточная мечта, которая людей несчастными делает...

Не зови беду. Не зови... Не зови беду...».

Мы так устроены, что всё равно зовём и зовём беду.

А вот перед нами другой вектор существования. Дорога, протянутая из густого леса к солнечному граду Избериллу. Касьян идет, пробирается сквозь чащобу, плывёт по реке, и это первобытное, архаическое странствие изукрашено замечательными, искусно написанными картинами природы:

«Тала петляла, влекла своё бесконечное тело среди холмов, извивалась, словно гигантская змея с переливчатой чешуёй, то синей, то зелёной, то ржавой. Над нею кружили стаи белых акеримов.

Касьян их тоже раньше не видел, но узнал по рассказам Иринея.

Акеримы — крупные птицы, белые с золотистыми хохолками, обитающие близ больших рек. Птицы эти весной вьют плавающие гнёзда в верховьях Талы, потом откладывают в них яйца и движутся вместе с гнездом вниз по течению. Вылупляются птенцы, растут, а гнездо плывёт себе и плывёт к югу. И когда юные акеримы становятся на крыло, эти чудные плоты Тала уже выносит к тёплому морю, где они и проводят зиму. Но следующим летом вновь возвращаются.

— А почему они так живут? — спросил тогда Касьян.

Ириней покачал головой.

— Никто не знает. В мире много созданий, которые живут странно.

И сейчас Касьян видел с высоты прихотливо извивающуюся полосу Талы, сверкающую под солнцем, а над ней — бесчисленные стаи белых птиц, издающих торжествующие клики. Леса тут поредели, холмы поросли высокой травой, перед юношей лежал необъятный простор. И Касьян с необыкновенной ясностью осознал, что мир велик и принадлежит ему.

Пьянящий восторг охватил его. Он вскинул вверх руки и крикнул:

— Э-э-эй!

Голос улетел, затерялся, подхваченный ветром. Касьян бросился бежать с холма. Его путь вёл к реке. (...)».

В пространстве, где действуют герои, присутствуют архетипические народные, сказочные предметы, места и сюжетные акценты: лес, река, птицы, плывущие в гнёздах по речному течению, волки, огонь, магически непобедимый меч, кузница и кузнец, рукописи и палимпсесты, магическая Волшебная Книга, — все они, эти романные артефакты, складываются в звучание древней симфонии, и этот первозданный симфонизм обладает эффектом погружения, гравитацией ретрита: чем дальше и дольше читаешь книгу Арины Ипатовой, тем больше она вбирает, всасывает тебя в свой воздух, в свои земли и воды:

«Ночью приснился ему сон, встревоживший его.

Яркий солнечный день. Ослепительное высокое небо. Холмистая зелёная равнина, вроде тех, которые видел он у Талы. Равнину пересекает извилистая широкая дорога.

Простор.

Вдалеке, чуть правее, струится река, расшвыривает слепящие блики.

Он торопится, бежит по дороге, иногда переходит на шаг, задыхаясь, но не останавливается. Непреодолимое стремление гонит его вперёд.

Над дорогой клубится пыль, поднимается высоко, становится золотой от солнечных лучей.

Изредка попадаются у дороги деревья, бросается в глаза сочная зелень липы, белёсое серебро ивы, чернота ели.

Касьян бежит, страшится не увидеть того, за кем гонится, и увидеть его тоже страшится. Но задержаться или повернуть назад он не волен. Его обуревают смешанные чувства — он испытывает восторг, ужас, любопытство, тоску – и всё сразу. (...)».

Страна Юоремайя, находящаяся на юге, конечно же, вызывает в памяти ассоциации с цивилизацией майя: точно так же, как древние майя, люди Юоремайя поклоняются Солнцу, в особенности его систематическому затмению. Дим Фо, придумывающий загадочные социальные игры, которые народы вынуждены соблюдать (а значит, это не просто игры, а некие общественные правила, свод законов, в результате соблюдения которых народы живут и выживают!), тут же заставляет вспомнить о китайском поэте Ду Фу (а игра, как древний ludus, тоже ведь прерогатива поэзии!). Типично русские имена — Ненила, Мара, Касьян — соседствуют с именем наставника, учителя Касьяна — Иринея: Ириней, мирный — имя греческое, первохристианское (впрочем, так, как и римское — Кассиан, воин!), а какие в ту пору на Земле, да ещё внутри сказочной вымышленной культуры, Греция и Рим? А брат царя Аристарх — превосходный правитель? А Стасия (Анастасия) - воскрешение, возрождение? Опять Греция. И в то же время рядом — башня Брана (славянское: брань, броня, сражение, война). Не есть ли это шаг автора, совершенный им не в тексте, а в надтексте, в том атмосферном надтекстовом слое, где запросто можно смешать времена, народы и их приметы? Кстати, так в своё время поступили Евгений Водолазкин в «Лавре» и Елена Колядина в «Цветочном кресте», когда современные языковые конструкции, даже современный сленг были запросто внедрены в самоцветную вербальную ткань Древней Руси.

И вот это смешение времен, живущее в надтексте или, если хотите, в подтексте, создаёт в симфонии эпоса Арины Ипатовой целую систему подголосков, мотивов, обертонов, - так выстраивается музыкальная, бессловесная, но образно весьма сильная составляющая «Белого оленя».

«Ириней резко остановился, так что мальчик чуть не налетел на него, и вздёрнул голову вверх.

— Ого! — воскликнул он.

Касьян забежал вперёд и тоже посмотрел в небо.

За тонким слоем облачного пуха на тускло-жёлтый круг солнца наползал другой круг, тёмный. Он отожрал уже почти четверть дневного светила.

Касьян поднёс сжатые кулаки к губам, подавив готовый вырваться крик. Даже сейчас, в минуту мирового бедствия, он подумал о том, что Ириней такую потерю самообладания не одобрит.

Солнце исчезало, медленно, но неумолимо. Треть.

Ириней взял Касьяна за плечо.

— Смотри! — крикнул он громко, словно удивительное явление должно было не только погасить свет, но и приглушить звуки. — Такое очень редко бывает.

Касьян смотрел.

Половина. Ещё меньше. Оставался полумесяц, всё более истончающийся.

Свет мерк.

Стало темно, как ночью. На месте солнца расположился чёрный диск. Вокруг него разлилось белое пламя.

И воцарилось абсолютная тишь. Крики ужаса прекратились. Псы замолчали. Смолкли даже вороны. Всё живое замерло. Никто не знал, что в этом тёмном новом мире делать.

Наваждение продолжалось совсем недолго, несколько минут, не более. Потом чернота стала сдвигаться, и край солнца выглянул из-за неё. Робко, осторожно. Потом ещё чуть-чуть.

Страшное, неведомое уходило не торопясь, явив миру своё могущество, показав воочию, что не всё так просто и незыблемо, как порой кажется смертному.

Ириней торжествующе улыбался.

— Что это было? — выдохнул Касьян, когда тьма уже почти сползла с солнца.

— Природное явление. Называется — затмение солнца. — Ириней нагнулся, захватил горсть снега и стал катать ее в ладонях.

— Никогда такого не видел.

— Неудивительно. Это нечасто бывает. Другое небесное тело проходит между нами и солнцем. — Он скатал снежок и показал его Касьяну. — Примерно такое, только большое. Скорее всего, это Луна. (...)».

***

Касьян, главный герой, — одновременно и воин, и ребёнок. Чудится, что его не ждёт окончательное взросление — взросление в том смысле, в котором люди нашей цивилизации понимают его: зрелое мышление, деликатность, там, где надо, и грубость, где это требуется; скрытность, выверенность поведения, умение вести себя дипломатично. Касьян — никакой не дипломат. Для хитрости он слишком чист.

И эта чистота — в самом авторе. Касьян — своего рода психологический автопортрет: то, чем автор живёт и дышит, естественно проявилось в живописании героя. Прекрасно то, что автор работает на извечном, традиционном принципе контраста. Повествование то замедленно-лирично, то мистично и сказочно, то, как в хорошем экшне, взрывается изнутри болью и яростью, то погружает читателя в бездны философских раздумий. Образный контраст, не только сюжетный конфликт — это двигатель общей динамики, родитель саспенса всего произведения.

И одна из потрясающих сцен в книге — когда древний художник рисует воском на стене пещеры Белого оленя. Воздух древней Земли! Ветер иных эпох, канувших в вечность... Неумолимость казнящего Времени... «Будь прост, как ветр, неистощим, как море, и памятью насыщен, как земля», — сказал поэт Максимилиан Волошин. Художники современности обращаются к живописной архаике, как к живоносному древнейшему источнику, к живой воде ушедшего эона. Со страниц, где живет эта сцена, где мы становимся свидетелями работы первобытного живописца, в нас дышит само Время. Автор сумел достигнуть здесь высот и скорби, и высокой печали, и вечной трагедии нашего ухода с этой земли, и понимания смены многослойных эпох.

«С ветки свисала продолговатая белёсая глыба, испещрённая отверстиями. То было покинутое пчелиное гнездо.

Обитателей в гнезде уже не было. Зато был воск. Белый воск.

Охотник замер в безмолвном созерцании. Это был нужный цвет.

Пока он смотрел, старик воздел руки к небесам, счастливо, по-детски рассмеялся и пошёл, но не к пещере, а прочь от неё. Охотник окрикнул его, пытаясь остановить, однако старик отмахнулся от него небрежно, словно закончил все дела с людским родом, и на глазах исчез, растаял в мириадах подпространств матери-Земли. И потеряв его из виду, охотник, лучший следопыт, не сумел отыскать ни единого его следа.

...Рисовать просто воском не получилось. Он был слишком плотен. Охотник — или уже художник? — вспомнив, что огонь растапливает жир животных, попробовал нагреть воск на плоском камне. Воск тоже расплавлялся, но очень ненадолго, он даже не успевал донести его от очага до стены.

Под насмешки соплеменников он сделал другой очаг прямо у стены. И, обжигаясь, нарисовал на ней расплавленным воском — нет, не Белого оленя — белую поверхность, гладкую, ровную, безукоризненную. А потом взял кремнёвый скребок и стал сцарапывать лишнее.

И когда он сделал всё правильно, раздвинулись стены пещеры, и Белый олень явился ему вновь в бездне, наполненной звёздным светом.

Позже он покинул своё племя и стал скитаться по необжитой неуютной земле, снова и снова ища то, что вознесло его над выживанием. И где только удавалось, изображал он Белого оленя на скалах, на стенах пещер.

Он всегда рисовал его отдельно от других изображений, если такие ему попадались. Белый олень был не предмет для охоты, совсем нет.

Он опередил своё время. Умение рисовать воском было потом утрачено на много веков. Сам художник вскоре сгинул бесследно, может, в снегах замёрз, может, со скалы сорвался. Но через несколько десятков лет другие люди подошли к стене, где был нарисован Белый олень.

И одна маленькая девочка подумала: разве бывают олени белые? Совсем белые?

Она потом всю жизнь его искала, но так и не встретила, на своё счастье, потому и прожила долго. И рассказала детям и внукам своим, что видел раньше кто-то такое диво дивное. А они дальше рассказали.

Так и стал Белый олень являться людям и смущать умы. Это давно уже был не подлинный зверь — если он был им когда-то, — это был образ его, отпечаток, тысячекратно отражённый и преображённый в мыслях, потом в горних сферах и снова в мыслях. И за много столетий он приобрёл свою великолепно-пугающую завершённость. (...)».

Похвально обращение автора к фундаментальной человеческой эмоции — чувству Времени. Однако в книге (ведь это роман!) есть сюжет. А у сюжета есть опоры. И эти опоры значимые: мы, вместе с автором, задумываемся, как велика плата за правду и обман, как тяжело добыть истину, как трудна дорога восхождения от мрака к свету, как подчас мучительна судьба царя - того, кто держит в своих руках власть и не всегда умеет распорядиться и ею, и подначальными людьми.

И как невыразима и неотразима — никаким зеркалом, никаким мудрым стихотворением-лькехой — тайна Великого Космоса.

««Земной шар висит в пространстве без опоры»...

А вот вопрос — висит ли он неподвижно? Или всё-таки движется по неясным пока законам?

Планеты бредут в небесных просторах по постоянным путям, порой совершая попятные движения, делая замысловатые петли, словно желая соскочить с проторённого круга. Что заставляет их это делать?

Падают иногда на земной шар камни или куски небесного металла со странными свойствами. Почему падают? Какая сила влечёт их к Земле, изменяя их пути среди светил?

Живём мы в этом мире, пытаясь его познать. Он ускользает от нашего пытливого разума, на один с трудом полученный ответ подкидывая множество новых вопросов. Нет им предела. И человек — часть этого мира, столь же необъятной глубины, как и целое. Никогда не познаешь его до конца, но стоит хотя бы попытаться.»

***

Мы входим под своды этой книги, как под крылатый размах то синих, то грозовых древних небес. И небеса вдруг становятся современными, сегодняшними. Страшными и прекрасными. Сия минута нам так же дорога, как наша неведомая древняя история. Книга Арины Ипатовой перестает быть только фэнтези, только увлекательной сказкой, и становится чем-то гораздо большим — новым эпосом, новым языком древнего этноса, новым русским прозаическим пространством, где героика и трагедия, лирика и исповедальность, народность и масштабное действие соединились воедино.

Елена Крюкова: личная страница.

Арина Ипатова — писатель, автор фантастических произведений. Опубликованы два романа — «Обитель Разума» и «Белый олень». Роман «Белый олень» — фэнтези-эпос, в котором поднимаются темы долга, любви и ответственности, сложности морального выбора, великого счастья научного познания и опасности таланта. Работа над книгой заняла шесть лет. Арина Ипатова работает в IT-сфере. Ведёт авторский блог в Дзен. Роман «Белый олень» можно прочитать по ссылке.