Символика и реальность

Писатель умеет погрузить в определенное состояние сразу, с первых абзацев. Автор не подкрадывается к явлению, а обозначает его ясно, ярко, рельефно:

«Воздух в доме был наэлектризован тишиной — той, что наступает после крика, когда звук вырван с корнем, оставив после себя только звон в ушах и ощущение, будто пространство вот-вот лопнет. Это отсутствие висело в комнатах плотно, тягуче, обретая вес. Оно не просто заполняло пространство — оно вытесняло воздух».

Эта своеобразная словесная живопись, умение сжиться с героем (в данном случае с героиней), перевоплотиться, прожить жизнь того, кого изображаешь — признак несомненного художественного мышления.

А за живописью в полный рост встаёт человеческая трагедия.

Героиня повести, Лия, расстаётся с любимым. Уходит близкий человек, с которым были прожиты годы. И перед автором стоит непростая задача — показать одиночество. Апологетика одиночества, пожалуй, самая трудная — в особенности исследование женского одиночества; здесь легко скатиться в откровенные сантименты, в трафаретные обороты речи. У Людмилы Карвецкой так не происходит. Одинокая женщина становится символом-знаком, философским концентратом, который изображён в этой прозе, как в безжалостном зеркале:

««Ты существовал все это время? Ждал этого момента, чтобы так случилось?!» — резко выкрикнула она. Вопрос был обращён не к Богу, в которого она не верила. И даже не к демону, в которого она тоже не верила. Он был обращён к самому принципу разрушения. К закону, по которому всё, что имеет форму, должно её потерять. К тишине после последнего слова».

И поход к врачу, что выписывает больной, погружённой в посттравматический стресс, загадочные таблетки, становится не просто поворотным пунктом искалеченного трагическим переживанием бытия, но таинственными вратами, что отныне открываются в совсем иную жизнь.

Эти врата прежде всего открываются в феномен сна. Сновидения.

***

Сон — удивительное, необъяснимое состояние человеческой психики, загадочный фронтир, граница, которую опасно переходить: можно уйти в путешествие без возврата. Сон — тотальное погружение в Мир Иной, и это Иномирие тем больше неподвластно рациональности, чем интенсивней становится наше еженощное пребывание там.

Сон напрямую сопрягается с воспоминаниями. Наше прошлое — тоже своего рода сон. Мы не можем изменить прошедшее, как не можем изменить сон. Мы можем только вспомнить его. А вспоминая, мы его заново исследуем, анализируем, пытаемся получить уроки сна, сделать выводы; не всегда это получается. И воспоминания, всплывающие во сне, особенно дорогих нам, драгоценных минут — это то, что нас укрепляет и поддерживает; а воспоминания ужаса, боли, несчастья — то, что нам хотелось бы навеки забыть.

Воспоминание обладает эффектом дежавю.

А наши личные психологические артефакты — что они для другого?

Героиня повести Лия сталкивается с тем, что её прожитую жизнь, существующую для неё самой лишь в воспоминаниях, коллекционируют. Её жизнь, раздробленная на кусочки-воспоминания, становится набором почти музейных артефактов:

«Пальцы на книге шевельнулись. Указательный палец приподнялся и лёг на обложку книги едва заметным движением — отметил. И в этом жесте была такая сосредоточенная, безмолвная ценность, что у Лии перехватило дыхание. Её боль, её утраты, её разбитые надежды… они не были мусором. Они были экспонатами. Ими интересовались. Их каталогизировали.

Она нашла в себе силу шёпота. Звук умер, не родившись, но мысль оформилась в намерение, которое он, должно быть, прочёл в поле её сновидения: «Что ты собираешь?»

Ответ отпечатался прямо в сознании, чужим, нечеловеческим шрифтом. Мысль была монохромной, завершённой, как идеальный кристалл.

«Я собираю правду вещей, которым не дали состояться. Прерванные жесты. Любовь, которая задохнулась в горле. Гнев, который проглотили. Я — Хранитель обрывков, всего отвергнутого»».

Человек во сне Лии (она может видеть его лишь в профиль), имеет имя — Самаэль. Он и есть старательный собиратель её переживаний, жизненных эпизодов, не сделанного когда-то выбора, непринятого решения в своеобразный мистический музей.

Он произносит своё имя. Имя достаточно знаковое.

В каббале Самаэль считается ангелом смерти, главным правителем Пятого Неба и одним из семи регентов мира. Самаэль сажает древо познания добра и зла, после чего он становится изгнан и проклят Богом. Чтобы отомстить, он соблазняет, по библейскому мифу, первых людей, Адама и Еву, призывает их согрешить, приняв облик змея. Многие богословы отождествляют Самаэля с Сатаной и с Люцифером. Достаточно откровенно данное герою демоническое имя — думаю для того, чтобы читатель попутно поразмышлял над дилеммой добра и зла, над соотношением изначальных библейских абсолютов и мировых нравственных констант в нашей обычной, обыденной жизни.

Однако жизнь Лии течёт теперь не совсем обыденно. К ней приходит гость, архитектор Лев, который в разговоре с ней высказывает, к её удивлению, её тайные мысли — это знак. Она находит на подушке лепесток — это тоже знак. Гость говорит ей, что он занимается обустройством садов — и это тоже знак! Что такое сайт для христианской символики? Да, это Эдем. Значит, Лев — вестник Эдема, Рая?.. Но в своём очередном сне Лия посещает не Райский сад архитектора Льва, а Сад Самаэля.

И этот Сад, отнюдь не похожий на Рай, в пространстве сна Лии, — тоже знак, причем огромной философской силы: «(...) каждое дерево — это застывший, окаменевший момент чьего-то краха, потери. Одно — выгнутое аркой отчаяния. Другое — скрученное в тугой комок невысказанной ярости. Вместо листьев на ветвях дрожали осколки зеркал, и в каждом застыло искажённое лицо в момент предательства, падения, разоблачения. Воздух был лёгким и неосязаемым. Он вовсе не пах землей или цветами, жизнью. Он был абсолютно мёртв. И эту ткань пространства прерывало током и искрами разорванных связей».

Самаэль, выходя на прямое общение с Лией в её знаковом сне, предлагает ей две дороги: стать наблюдателем — или стать соавтором.

Соавтор — это соблазнительно, но крайне опасно. Стать соавтором Тьмы — значит, стать её донором, питать её, узнать много запретных тайн, но ты должен быть готов к тому, что это знание негативно отразится на твоей реальной, обыденной, человеческой жизни.

Испуганная Лия снова бросается к врачам. Но что такое традиционное медицинское исследование? Врач исследует органику. А нечто важное, быть может, лежит за пределами человеческого мозга и конкретного человеческого существования.

***

Таблетки бесполезны. Они не помогают.

Автор даёт нам понять: любая химия — это паллиатив. Человек, пока сам не обратится к собственным тайнам, не способен утихомирить свой негатив назначенными ему лекарствами. А что же такое исследование самого себя?

Лия хочет попытаться это сделать. И получается так: она сама себе врач, сама себе архитектор, сама себе философ. Она учится размышлять, чувствовать, объяснять необъяснимое, узнавать непознаваемое.

Лев изрекает, глядя на Лию:

«Распад — не хаос. Это альтернативный порядок. Со своими законами, иерархией, точками напряжения. Вы, архитектор, должны это понять лучше других».

Вместе со Львом, раздумывая над существованием архитектуры не только как искусства строительства зданий, но и как пространства, где человек в силах найти и патогенные, и счастливые зоны, Лия понимает: жизнь — сеть топологических связей, где сталкиваются не только архитектурные стили, но и контрастная психика разных людей, где чужой интерес может внезапно стать опаснее ядерной бомбы.

Лия понимает: на земле, в конструкции зданий, созданных человеческим мозгом и руками, в самом человеке, внутри его эмоций, существуют несомненные аномалии. Иногда аномалия — послание, иногда — диагноз. Лии предстоит с этим разобраться.

И постепенно повествование становится оригинальным психологическим детективом.

Можно ли изменить аномалию? Поменять исходные данные? Можно ли остановить разрушение? Спасти то, что обречено?

Мы пытаемся приблизиться к совершенству. Сделать нечто, что будет безупречным, блестящим, высокотехничным, превосходным. А может, драгоценность жизни — в её несовершенстве? В том, что мы отрицаем, отвергаем, пытаемся забыть, отвергнуть, растоптать?

Изучение, анализ, исследование — это одно. Феномен живого, цельного чувства — это другое.

Пусть даже, чувствуя, переживая и сопереживая, мы ошибёмся. Это наше право на ошибку. Наша жизнь, не огранённая безупречно, как алмаз «Шах». Но её уникальность в том, что она, нежная, отчаянная, трепещущая на ветру времени, — неповторима.

Лия ведёт в своих снах и своих непростых раздумья диалог с Космосом. С самой структурой мироздания. Да, она специалист, хороший архитектор, но она понимает напряжение психологической войны, в которую она вступила: она всё ближе подходит и в общении с живыми людьми, и в ночных, пугающих своих снах к той роковой грани, к зияющей пропасти, за которой её ждёт точка невозврата в наш мир.

А патогенные зоны реально существуют! Вот в этом месте повесился в старой усадьбе человек; значит, это пространство несёт в себе боль, горечь, излучение предсмертного страха.

Автор показывает нам и доказывает всей пружиной повествования: каждый предмет в жизни, внутри судьбы — неслучаен. Каждая вещь — носитель определенного настроения и информационного поля. И не только информационного, логического, но и чувственного, алогичного.

Лия, вместе со Львом, посещает некую преступную психологическую лабораторию. Люди, кто в ней работал, давно умерли; на рабочих местах сидят скелеты.

Чем же занимались исследователи в этом таинственном месте?

««Приёмник коллективной боли, — сказал Лев, проведя рукой по предмету. — Они не изучали аномалии. Они их фабриковали. Вызывали страдания, записывали, усиливали и… встраивали в материю нашего мира. Чтобы потом тестировать свои методы «очистки». Это не Распад, Лия. Распад — это когда дерево падает и становится почвой. Это — хирургическое издевательство».

Лилия подошла ближе. Её внутреннее зрение, обычно такое точное, отказывалось фокусироваться на объекте. Оно скользило, спотыкалось. Потому что здесь не было истинной формы отсутствия. Здесь была кривляющаяся маска. Фальшивка. И от этой фальши её тошнило сильнее, чем от любого настоящего кошмара».

Лия и Лев сжигают лабораторию. В данном сюжетном случае огонь — очищение. Пламя, которое всё сущее превращает в пепел, возвращает земле первозданную чистоту, а атмосферу избавляет от патологических флюидов.

***

Льва убивают. Он, исследователь, наделенный благородством, стремящийся к чистоте, неугоден мрачному Иномирию. Рука Самаэля тверда. Ну так ведь он так или иначе выполняет своё предназначение — миссию ангела смерти. Есть некое знание, которое людям нельзя отдавать в руки. И Самаэль — его носитель.

Тем не менее Лия, к концу повести, сама догадывается о многом. Ей не нужны небесные, мифологические и символические поводыри для того, чтобы отличить подделку от настоящего, обречённость от надежды, лик от личины. Кстати, это постулат о. Павла Флоренского: «лик — лицо — личина». Лик здесь — прерогатива горнего, небесного бытия, лицо — явление Среднего Мира, человеческого, плотского, а личина — это симулякр, под которым — пустота, и ничего больше (О. Павел Флоренский «Иконостас», «Пальмира», 2023).

И Лия теперь прекрасно понимает, что такое изломанная патология пространства, вывернутого наизнанку, а что такое благодатное начало, в нём изначально сокрытое. И она видит технологии, способы, которыми можно эту диавольскую, симуляционную патологию изменить, исправить, вылечить:

«Лия приехала, походила по этажам, положила ладонь на несущую колонну в холле.

— Здесь была первая городская больница для бедных, — сказала она, не глядя на владельца. — В этом месте стояла палата, где умирали от тифа. Вы не «унаследовали» место. Вы построили новое здание поверх незажившей раны. Ваш мраморный пол — это декоративная повязка на гангрене.

— Что делать? — спросил он, бледнея.

— Варианта два, — ответила она, вытирая руку. — Снести и построить парк. Или вскрыть пол здесь, в холле, и сделать стеклянный люк — чтобы все видели старый, чёрный камень фундамента. Признать его. Сделать центром композиции. Интегрировать память в дизайн, а не прятать её. Тогда она перестанет быть ядом и станет… акцентной деталью.

Он выбрал второй вариант. Проект был кошмаром для строителей и триумфом для архитектурных журналов».

В финале повести мы понимаем, кто такая Лия. Она — живой мост, посредник между тьмой Иномирия и реальной, такой родной, привычной и знакомой Землей. Всё начинается с иероглифической вязи неразгаданных снов, а заканчивается сугубо крепким, надежным профессионализмом, чудом и счастьем обретённой когда-то в юности профессии, вектор которой отныне направлен на то, чтобы делать жизнь людей лучше, чище, надёжнее, счастливее:

«В углу мастерской, где падала длинная тень от стеллажа, её абрис на секунду приобрёл неоспоримую, знакомую чёткость профиля. Нет, не вызов. Не утешение. Присутствие. Как коллега в смежном кабинете, который вышел, чтобы молча разделить паузу после сложного расчёта.

Она кивнула, почти неосознанно. Тень растворилась.

Завтра у неё была встреча с заказчиком — владелец старой типографии, где печатные станки останавливались на одной и той же строке. Ещё одна головоломка. Ещё один диагноз.

Она закрыла дверь, не чувствуя ни триумфа, ни печали. Только глубокую, бездонную адекватность своему месту в схеме вещей. Война не закончилась. Она кристаллизовалась в профессию. А это — самая долгая и самая честная форма перемирия из всех возможных».

***

Повесть Людмилы Карвецкой «Принцип Самаэля» — одновременно и мистический триллер, и психологическая проза, и философский этюд, и попытка заглянуть в новое существование прозаического пространства, где все эти начала гармонично сливаются воедино.

Это произведение захватывает своею полной непохожестью на другие психологические художественные опыты. Здесь есть глубина, смелость, интимное погружение в тайны работы мозга, точные профессиональные наблюдения сложной работы архитектора. Интересный творческий опыт, и, конечно, ждём теперь новых текстов оригинального автора.

Елена Крюкова: личная страница.

Людмила Карвецкая — инженер атомных станций, экономист. Профессиональный путь, посвящённый изучению сложнейших материальных систем — от ядерных реакций до экономических конструкций, — логически привёл к сфере философско-теологического поиска и написанию дебютной книги. В фокусе внимания — фундаментальные законы, предельные состояния материи и духа, а также архитектура смыслов, скрывающаяся за видимым порядком вещей.