И всё же мы привыкли к чуть более «открытому» авторству (за исключением тех случаев, когда писатель намеренно сразу выступает под псевдонимом, в маске и «темных очках» — которые, впрочем, не помешали Родиону Чепелю снять документальный фильм про Виктора Пелевина к его юбилею). Особенно принимая во внимание магистральное — медицинское — содержание книги. Аудиторию невольно интересует, насколько «с натуры» списаны истории, вправду ли врачебный опыт автора столь обширен и трагичен. Этот интерес не эстетический, а чисто человеческий и понятный: все мы зависим от отечественной медицины. Воспринимать ли книгу рассказов Фролова как «диагноз» оной?..
Но автор и издатели как будто любопытство публики не хотят удовлетворять. На обложке и фронтисписе приведена только аннотация, мало говорящая о прозаике, побольше — о его текстах. Аннотация «безымянная» и малорекламная (гуру позиционирования вряд ли упомянул бы для затравки о «неуспешных решениях»). Возможно, она составлена самим писателем.
«Рассказы Артема Фролова отчасти можно охарактеризовать как «медицинскую прозу», восходящую к творчеству Булгакова, Чехова и Вересаева, но с элементами гиперреализма и киберпанка. События происходят в России в период с 90-х годов по сегодняшний день, иногда проваливаясь в психоделическое безвременье. Герои рассказов — студенты-медики и врачи — сталкиваются со сложными этическими и экзистенциальными вопросами, не всегда успешно их решая. Субъективный мир неоднозначных персонажей и многослойная реальность постсоветской России — таков «первичный бульон» этих текстов. Появятся ли в нем новые формы жизни? Посмотрим…».
Оттолкнусь в своих рассуждениях о сборнике Фролова от аннотации. «Медицинская проза» прошлых лет напрашивается как первоочередной объект для сравнения, если допустить, что автор действительно врач и «зашифровал» себя в одном из героев (вероятнее всего, том сквозном, у кого жена Эвита; а может, и не жена это вовсе, а каламбур с латинским словом «жизнь»). Но напомню, что из троих перечисленных «основоположников» только Викентий Вересаев создал свои «Записки врача» как «медицинскую прозу» — с диагнозами на латыни, точной обрисовкой симптомов, спорами докторов и т.п. «Записки юного врача» Михаила Булгакова более гуманистичны и литературно милее. Но славу Булгакову составили не эти основанные на пережитом произведения, а великолепные образцы магического реализма и социальной фантастики. А у Антона Чехова, по сути, лишь один прославленный рассказ посвящен процессу лечения — юмореска «Хирургия». Чехов, которого мы любим, певец «Цветов запоздалых» и «Дома с мезонином», не укладывается в рамки «медицинской прозы». Хотя автор один раз пошутил, дав своему рассказу чеховское название «Спать хочется». Коротенький рассказ и по духу вполне чеховский и даже по фабуле совпадает с прообразом классика:
«Шуркин — хирург. Он часто дежурит ночами. Отстояв ночь у операционного стола, Шуркин работает ещё день в отделении, делает плановые операции и перевязки, принимает новых больных и бежит на приём в поликлинику. Шуркин везде передвигается бегом». Существующий в таком адском ритме и старающийся всем страждущим помочь доктор-бессребреник однажды уснул от усталости на вечернем приеме и удостоился от больного с нарывом уничижительной характеристики: «Там доктор сидит — обкурился иль обкололся чем, что ли… Наркоман, наверное. …Я подмышку показал, он в карточку пишет, а сам носом клюёт — на ходу засыпает! Точно наркоман. Я и ушёл, ну его!.. Ещё отрежет чё-нить не то…». Опухоль у больного пришлось вскрывать толстому ленивому травматологу Кузику, куда меньше «упирающемуся» за ту же, что у Шуркина, зарплату…
На мой взгляд, это не «медицинская проза», а качественная, серьезная, запоминающаяся проза в лучших традициях русского Золотого века. Рассказ не о врачебном курьёзе, а о непреодолимой разнице мировоззрений двух человек, один из которых хронически не высыпается на работе, а другой каждого больного готов спровадить совестливому коллеге. Такой «антагонизм» позиций, оба носителя которых не преобразуют мир к лучшему и бездарно погибнут, был в блестящем рассказе Александра Куприна «Мелюзга». В «откровениях» Фролова есть, безусловно, что-то купринское (не из «Ямы»; о венерологии в книге вообще речи нет). Но свойственная Куприну беспощадность взгляда на внешне благополучных обывателей, на бездны, таящиеся в душе человека, и на его бесприютность в мире себе подобных проявляются у автора не раз. Возьмём рассказ «Осенний джаз». Поздно вечером мужчина убегает из квартиры после скандала с женой, и непогода ему милей обманчивого уюта:
«Перед глазами стояло лицо жены, выражавшее презрительное недоумение и усталость. Бутицкому казалось, что последние несколько лет он и не видел другого выражения на этом — когда-то любимом — лице… Они давно заперлись каждый в своей скорлупе — амбиций, обид, разочарований — и уже не хотели, не могли понимать друг друга».
В беспутных скитаниях Бутицкий подходит к зданию университета, где как раз дают концерт для участников какой-то конференции, и вместе с ними проникает внутрь. В зале тепло и сухо, но «беглец» подмечает досадные мелочи: у распорядительницы конференции «ногти гадкого свекольного цвета», окружающие некрасивы — «низкорослая женщина с оплывшей талией и высоко взбитыми волосами», концерт подготовлен шаляй-валяй — «вокалист-конферансье …пел просто плохо», а выпившие зрители больше тискаются, чем слушают. Единственным светлым лучом становится выступление молодой певицы: «Музыка вдруг стянулась прочной невидимой нитью, став тугим, бьющим в сердце зала пульсом; рядом с этим сильным и нежным голосом игра оркестра обрела новое, цельное, живое звучание». После вечера Бутицкий встречает девушку в гардеробе: «…она проскочила сквозь толпу к дверям и на миг встретилась с ним глазами. Видимо, было в его взгляде нечто, заставившее её улыбнуться. Ещё мгновение, и она открыла дверь, несколько человек, толпясь у выхода, заслонили их друг от друга; внутренне он рванулся за ней, но почему-то не двинулся с места». Так, по-купрински безнадежно, заканчивается история, которая могла стать и волшебной сказкой…
Все истории автора, все сюжеты, развивающиеся в мединституте ли, в больнице, в морге, никогда не оказываются просто «медицинскими байками», что характерно. Это всегда хоть небольшие по объему, но полноценные рассказы, всяк со своим конфликтом и характерами. Кстати, точность прорисовки персонажей со своей судьбой действительно восходит к Вересаеву — к малоизвестным его заметкам под общим названием «Пунктирный портрет», где фигура героя вырисовывается в полный рост из нескольких деталей внешности, оброненных слов и пары эпизодов. Таков у Фролова «реаниматолог Бутин — ровесник Вострикова, рослый, широкоплечий, темноволосый, с насмешливым и умным выражением голубых глаз» (из рассказа «Любовь и смерть»). Вызванный в палату к умирающему сердечнику, «Бутин скептически дёрнул щекой и не шевелясь продолжал наблюдать за Востриковым. Тот поднял голову, и они встретились глазами. «Брось, не возись… Тут всё ясно. Пошли спать», — говорил взгляд Бутина». Востриков заново запустит сердце пациента… а Бутин в реанимации хладнокровно «уморит» того. Востриков даст коллеге пощечину прямо в служебном туалете, а тот вырубит его хорошим ударом и «реанимирует» водой из унитазного бачка. Эта шутовская, но несмешная сцена дуэли снова возвращает к Куприну — к его «Поединку». Кстати, в этом же рассказе есть потрясающе точное наблюдение, облеченное в верные слова: «В глазах его, как жир в супе, плавали тоска и страх». Удаются Фролову и другие формулировки «не в бровь, а в глаз», сочетающиеся с литературной состоятельностью: «Мы побежали куда она показала, но когда вошли, кремационные створки уже сомкнулись над гробом — и Ломарин остался в моей памяти только живым»; «меня… сажали на поезд, снабдив варёными яйцами и курицей (традиционное дорожное сочетание; довольно мрачное, если вдуматься: жареная мать и сваренные вкрутую неродившиеся дети)»; «Мне не раз приходило в голову, что природа установила на его способности некий предохранитель, не допускающий их применения с неправедной целью. Нетрудно представить, чего мог бы добиться алчный негодяй, обладающий Васиными способностями…».
Продолжу цепочку аналогий с рассказами Фролова произведениями Юрия Казакова. Советскому классику был свойственен «русский рассказ», порой лишенный яркого происшествия, сводящийся к бытовому наблюдению, к лирическим отступлениям — и несоразмерному происходящему, почти надмирному выводу. Такой предстает нам в замыкающем книгу рассказе «Две родины», где воспоминания героя-рассказчика о своем детстве и о памяти рода перевиты со «знакомством» с удивительным Васей Савиным, который всегда был готов прийти на помощь друзьям, вот и центрального персонажа повез на машине в архангельскую глушь на могилы близких. По пути дорога превратилась в путь в Тридевятое царство, на ней появился даже леший, едва не заманивший странников в ловушку, но Вася сумел спасти маршрут (и души, читается между строк). «Травелог» обрывается резко, открытым финалом, испытанием, которое герой должен пройти волею своего Вергилия:
«Вместе с первым ударом грома, прокатившемся над рекой, я перешагнул вросшее в землю чёрное бревно, постоял, проведя рукой по тёмной стене сарая… И пошёл обратно, не оглядываясь. Раскаты грома раздавались один за другим, и ливень усиливался с каждым моим шагом. А когда я ступил на дощатый мост, над головой моей разодралась узкая щель белого света, всё вокруг вспыхнуло и померкло, грохот яростно сотряс зыбучий мост, реку, небо; и, цепляясь за перила, я двинулся в хаос шипящих и бьющихся струй». Это почти казаковский текст и рассказ, который, конечно, не зря поставлен последним.
К киберпанку в сборнике относится, на мой взгляд, лишь рассказ «Мы — боги», действие которого перенесено в обозримое будущее («Познакомился я с Сапогом в теперь уже далёком 32-м году»), а движет его нейромодуляция и гамма-стимуляция таламуса: «Способ немедикаментозной анальгезии, но в связи с галлюциногенным действием была исключена из арсенала анестезиологов и отдана на откуп ветеринарии…». Напомним, что киберпанк в литературе проходит по ведомству поджанра сайн-фикшна и сочетает высокий уровень технологического прогресса с убожеством жизни. Но, кроме довольно искусственного анахронизма и допущения об использовании нейромодуляции людьми для достижения удовольствия, что, похоже, не за горами, рассказ сводится к изложению печальной судьбы зависимого человека, несмотря на весь его ум, и не производит впечатления фантастики — ни научной, ни социальной. Мистические мотивы проблескивают еще в паре историй, как тот же леший, но это апелляция к фольклору, а не киберпанк. Кстати, в рассказе «Мы — боги» даны сноски на термины «тенезмы» и «мелена», но не на «таламус», и это прокол: не все же читающие — медики.
Оправдано замечание, что прозе Фролова присущ гиперреализм — стремление к детальному, почти фотографическому воспроизведению реальности, созданию «повышенной достоверности», часто за счет неприятных и вовсе отвратных деталей. Гиперреализм находят у Фредерика Бегбедера, Мишеля Уэльбека, Василия Сигарева, Дмитрия Данилова, но так как его (из-за «сниженности») сложно отличить от «грязного реализма», а по-русски «чернухи», то список можно продолжать. Да, в медицинском бытии неудобоваримых подробностей закономерно много, а Фролов их воспроизводит добросовестно, и определение подходит. Но я бы взамен употребила простое слово «жизненность». Она не только в деталях, но и в настроениях, например, в чередовании в рассказах «врачебного цинизма» («Голубчик, вы сгорите, и очень быстро, если будете вот так сливаться с каждым. Врач не должен сопереживать, иначе надолго его не хватит…») с юношеским альтруизмом: студенты-практиканты «были бодры, полны сил и щенячьей, прекрасной в своём идиотизме радости», — или сочувствием к тем, кому оно уже безразлично: «Человек, который при жизни не имел своего дома и питался отбросами петербургских помоек… — и после смерти не сразу находил покой. Юные медики, совсем ещё дети, вчерашние школьники, стремящиеся стать врачами, жадно кромсали скальпелями кожу и мышцы…».
Проза Фролова произвела на меня сильное и доброе впечатление, но некоторые недостатки я всё же подметила; например, пропуски сносок. То, что автор употребляет букву «ё», не погрешность, а любовь к русской орфографии, но кое-где она стоит неправильно: «локтём», «сложённым» (о комплекции), — так что нужно участие корректора. Однако главный, на мой взгляд, просчёт — заглавие сборника, которое ставит в тупик. «Сны санитара Антипьева» — это и название самого первого рассказа, чёрного юмора из морга, откуда пропадает предназначенный для занятий труп, по шапке получают студенты-санитары, устроившие попойку, а правда о виновнике выплывает позже и внезапно. Однако за этим рассказом истории идут в порядке, что кажется произвольным: от первого лица, от третьего, стилизованные под дневники, фантазийные, лирические, снова медицинские… Да, так автор избегает «монотонности» общего повествования. Но и размывает собственную концепцию. Весь сборник — это «видения» санитара Антипьева? Но почему такая честь выпала лишь ему одному? И как понять, что Антипьев — стержневой персонаж? Или тут все заглавные действующие лица видят сны? Или название — отсылка ко «Сну во сне» Эдгара По и намекает, что всё содержание сборника — фантомно?.. Но если оно фантомно, к чему сочувствие, сострадание, боль, которые вызывают эти истории?.. Автору стоит подумать о большей цельности собственной концепции. Условность испытанных читателем чувств — наверное, худший из писательских грехов. Артём Фролов слишком талантлив для такого «проступка».
Елена Сафронова: личная страница.
Артём Фролов. Родился в 1971 году в Архангельской области в семье офицера внутренних войск. В 1976 году переехал в город Кириши Ленинградской области, где закончил школу, ПТУ, работал на нефтеперерабатывающем заводе. В 1991 году поступил в Первый Ленинградский медицинский институт, прошёл путь от санитара и медбрата до врача-кардиолога муниципальных больниц, а затем — руководителя районной поликлиники. Автор ряда научно-популярных книг, научных статей и монографий. Кандидат медицинских наук. Художественную прозу двадцать лет писал «в стол», публикуя часть своих текстов в интернете.
Автор статьи: Сафронова Елена.
.png)
.jpg)
