.png)
Резкий стык между мурманской стрекозой на пальце и солнцем, взмывающим «над донбасскими степями», на первый взгляд, дисгармонирует подборку, но сознание современного обывателя (а лирический герой Виноградова настаивает именно на этом статусе — «нетрезвый индивид», «мот стихов») способно переключаться с метафизики на сводки, с любви на гроб, и этот самый обыватель не испытывает при этом эстетического, простите, отвращения. А потому скажу сразу: концепция и композиция сборника выстроены целостно и гармонично. А ещё: здесь все только уходят — то в сон, то в вагон, а то и в «развёрзнутый гроб» памяти.
Первое стихотворение сборника — инструкция по правильному расставанию — с местом, с человеком, с самим собой прежним (а это, как известно, очень честно и очень сложно). «Когда покидаешь навечно, / В дверях не торчи битый час» — звучит без пафоса, надрыва или трагедии, а с нотой мудрости человека, который уходил столько раз, что сам процесс ухода стал для него более привычным, чем процесс пребывания. Вот вам и вечный транзитный пассажир, которому в финале стихотворения даётся добрый совет (не путать с морализаторством ни в коем случае): «И сделай привычное что-то... / Вон, шарф потеплей повяжи» (я нарочито выделяю «привычное»). Это жест, который роднит Виноградова с образцами советской «тихой» лирики, но с принципиальным отличием. У Рубцова, например, шарф — это знак домашнего уюта, тепла, которое противостоит космическому холоду (хотя Рубцов по-настоящему уюта и тепла никога не ощущал). У Виноградова же шарф — некий привычный ритуал, помогающий заслониться от бездны. Но поможет ли это не думать о том, куда именно ты уходишь и зачем?
Зато стихотворение «Есть нептичьи права у пичуг» даёт ключ к пониманию мировоззрения Виноградова. Оно начинается с горькой иронии (горькой для нас, людей): «Есть нептичьи права у пичуг / на небесный лазоревый луг». Птицам дано право на небо безо всяких на то условий. Человеку же — «изволь!» — дано право «чахнуть, как малолетний Кощей / над развалом ненужных вещей». Образ «малолетнего Кощея» — гениальная находка. Кощей (Кащей — тоже допустимый вариант написания) — архетипический скряга, владыка мёртвого золота. Но у Виноградова он — малолетний. Это Кощей, который ещё не научился быть бессмертным, он только учится накопительству. И его сокровища — не злато-серебро, а «развал ненужных вещей» в чулане, на балконе, в сенях.
Внимание притягивает бытовая конкретика: «Выйдешь в сени, в чулан, на балкон — / Да пребудет с тобой телефон». Телефон здесь — не средство связи, а фетиш, продолжение тела, без которого современный Кощей (обыватель, потребитель) не мыслит своего существования. И одновременно — символ мнимой нужности. Ты обрастаешь вещами, чтобы доказать себе, что ты жив, что у тебя есть история, прошлое, память. Но память эта вещная, мёртвая, она погребает. Финал добивает точностью: «Право есть на извечный обман, / что в гробу оторочен карман». Ты можешь верить, что вещи останутся с тобой, но гроб всё равно окажется пустым, как бы ты ни набивал его при жизни. Виноградов фиксирует фундаментальную черту постсоветского человека: попытку компенсировать отсутствие метафизического смысла накоплением материального, при полном осознании бессмысленности этого занятия.
Иначе предстаёт перед нами следующее стихотврение. «Сев на мизинец, стрекоза / Смирила трепетанье крыльев» — зачин почти акмеистический для самого «высокого», сверхчувственного и одновременно — самого горького стихотворения сборника. Но дальше Виноградов переходит от конкретного наблюдения к обобщению. Стрекоза превращается в «неполнокрылого серафима», в «Аврору неземного утра». Это традиционная для русской поэзии тенденция: увидеть в малом — великое, в насекомом — ангела. Но Виноградов тут же обрубает этот взлёт. Финал стихотворения: «Так лучшие, если до тебя / посланцам вечности нет дела». Да, вечность существует, является в виде стрекозы, в виде вспышки красоты, но ей нет дела до человека. Он остаётся наедине со своим взглядом на торжество жизни и смерти. И если у Блока или Пастернака, например, встреча с вечностью — событие, меняющее жизнь, то у Виноградова — это просто факт: да, есть что-то за пределом «Где всю до дна и жизнь, и смерть / Чешуйка каждая сокрыла», но тебя туда не звали. К счастью ли?..
А вот «скверный сон» у Виноградова точно к несчастью. И что есть «скверный сон»? Нет, это не кошмар с чудовищами, а сон, в котором «ходил, страдал, любил, примял траву», потом оглянулся — «… след зарос, нехожен». Назовём такой сон формулой экзистенциального ужаса по-виноградовски. Ужасно не то, что случилось что-то плохое, а то, что всё, деланное тобой, — не оставило следа. Классика жанра: жил, любил, страдал, топтал траву… И это всё? Всё, для чего пришёл человек в этот мир? А дальше ключевые строки: «И всё, что было, — помнить ни к чему, / И снилось что — кому какое дело?». Обратите внимание на двойное отрицание смысла: прошлое не нужно помнить, сны не нужно рассказывать. Всё, что составляет содержание внутренней жизни человека, обесценивается перед лицом какого-то безличного «кому какое дело».
Точный диагноз (подходящее слово для современности) состояния человека в эпоху, когда приватное пространство съёживается до размеров смартфона, а публичное — перенасыщено чужими историями, трагедиями, сводками. И ты сам порой начинаешь сомневаться, а была ли вообще твоя личная боль…
Боль, за которой следует зима. Стихотворение о зиме, на первый взгляд, кажется чисто пейзажным: «Жёг мороз две с лихвою недели. / В белом встал дворовой снеговик, / В белом вечнозелёные ели…». Но Виноградов не был бы Виноградовым, если бы не ввёл в эту идиллию резкий диссонанс. «В лес ушёл я по свежей тропинке — / Хоть такой от закладчиков прок». Их тропинки пересекаются с тропинками поэта, а природа больше не место уединения и гармонии. «Вот они светляками мерцают» — это о ком? О чём? О закладчиках? О звёздах? О глазах зверей? Виноградов не уточняет, и эта неопределённость работает на замысел.
И финал: «Не словца ради — правда, не знаю: / Дольше люди живут или снег?». Лирический герой не претендует на истину (он не пророк, не учитель). Он — человек в лесу, где сплошной снег, как образ забвения, которое в мире Виноградова всегда оказывается сильнее памяти. В архитектуре сборника это — зимний рефрен, возвращающий нас к началу («шарф потеплее повяжи»). Книга движется по кругу, как и сама жизнь.
По кругу движется и поезд судьбы, как сквозной образ всего сборника. «На вечере стихи читал, / Всю ночь не мог заснуть — / Стихи работе не чета, — / А утром в поезд, в путь». Это почти автобиографическая зарисовка, которую потом Виноградов превращает из бытовой сцены в притчу: «Стихов транжир, и мот, и вор / et cetera. Они / Не дар, не приз, а приговор — / Попробуй отмени». Поэзия для Виноградова — не дар (то есть не что-то полученное свыше, за что нужно благодарить) и не приз (не награда за заслуги), а то, что определяет твою судьбу помимо твоей воли.
Поэт не спит, потому что стихи требуют тишины, а тишина в современном мире невозможна. И пока он не спит, за окном «качается страна». Глагол «качается» здесь многозначен (очень сильный и новаторский). Это и физическое покачивание вагона, и метафора нестабильности, шаткости всего миропорядка. Страна в движении, но куда она движется — неизвестно. Как и сам поэт, который: «уставлю воспалённый взгляд / на что-нибудь в окно / и думать буду невпопад / о канувшем давно».
Душа лирического героя Виноградова устроена так, что ей всегда печально, «даже если тропка хороша». Вокруг неё существуют образы труда и талона на счастье. Всё это — советский бэкграунд, от которого автор не хочет отказываться. «Трудодни», «трудолета», «трудовек», «талон» — это лексика человека, выросшего в стране, где счастье было обещано за труд, но так и не выдано. И вдруг — прорыв в Достоевского: «Кто ж его убил? / Да как же так?! / Но Порфирий — опытный следак, / Шёпотом ответит, убеждён: / Вы же и убили-с Родион!».
Родион Раскольников здесь — не просто персонаж школьной программы, а архетип русского интеллигента, который убил не старуху, а собственное счастье. Убил своей рефлексией, своим вечным делением мира на «право имеющих» и «тварей дрожащих», своей неспособностью просто жить, не анализируя каждый шаг. И Порфирий Петрович — «опытный следак» — без права на апелляцию даёт убийственное заключение за подписью самого Харона.
Правда, Харон не всегда при делах. «Неклассические розы» прорастают как аномалия времени, как неожиданный всплеск почти мажорной интонации. Само заглавие, конечно, — прямая отсылка к «Классическим розам» Игоря Северянина: «В те времена, когда роились грёзы / В сердцах людей, прозрачны и ясны, / Как хороши, как свежи были розы / Моей любви, и славы, и весны!». У Северянина розы — символ любви и славы, канувших в прошлое безвозвратно. Виноградов заимствует форму и сам образ цветка в вазе, но содержательно переворачивает северянинский миф: его розы не «классические», а нарочито «неклассические», и говорят они не о былом величии чувства.
«Усыхают улыбки и слёзы, / Выцветает небес купорос; / Но как долго живут в вазе розы, / Что тебе по морозу принёс!». Здесь Виноградов фиксирует чудо — розы, принесённые по морозу, стоят в вазе неправдоподобно долго. Это нарушение естественного порядка вещей. Поэт даже пытается найти рациональное объяснение — «то ль голландцев нетрезвые грёзы, / То ль кавказская хитрость барыг», — но в итоге приходит к мифологическому: «Может, Хронос не встал нынче в позу, / Или запил цветочный Харон».
Это место в сбонике, где время даёт сбой в пользу человека, где смерть «запила» и забыла о своих обязанностях. Но обратите внимание: это чудо ограничено пространством вазы на окне. И всё же финал возвращает нас к главной теме: «… розы, / что тебе на прощание принёс» — прощание. Опять — уход, в котором даже чудо существует только в модусе расставания.
Точкой выхода сборника является «газетное» по лексике стихотворение про Донбасс: «Над донбасскими степями / Солнце взмыло как снаряд. / Сверху пламя, снизу пламя, / жарко десять лет подряд». Виноградов отказывается от метафорических многослойностей, а говорит почти репортажно. До этого концепция была построена на эстетизации ухода, на рефлексии о памяти и забвении, а здесь — война, и она не укладывается в прежнюю оптику.
Обратите внимание на деталь: «Света нет в библиотеке — / Есть могилы у стены». Подобное столкновение культуры (библиотека) и смерти (могилы) так просто констатируется. Но именно эта констатация и производит наиболее сильное впечатление. Библиотека без света — это символ, в том числе, гуманитарной катастрофы, которая происходит прямо сейчас. Но вдруг Виноградов рисует внезапный провал в личную память: «На косе Бердянской жаркой / Помню первый лагерь мой: / Резво бьёт фонтанчик в парке / Питьевой живой водой. / Непристойностям на мове / Местный учит нас пижон…». Это воспоминание из мирной жизни, после которого совершается возврат в настоящее: «Кто бы знал — какое ж он / Нам теперь сказал бы слово?».
Это стихотворение — доказательство того, что Виноградов не эскапист, и говорит он о проблеме не политическим комментарием, и вопрос оставляет без ответа. Потому что, увы, ответа не знает никто, но все очень хотят знать.
Вместе с Ильёй Виноградовым мы находимся между отъездом и прибытием, памятью и забвением, «небесным лазоревым лугом» и «развёрзнутым гробом», между стрекозой-серафимом и солнцем-снарядом. Это очень неудобная позиция, ибо требует она постоянного балансирования на грани, и Виноградов этот баланс держит.
В современной русской поэзии, расколотой на «патриотический» и «либеральный» лагеря, на «эстрадную» и «элитарную» линии, Виноградов занимает редкую позицию, не выбирая сторону. Он не раскидывается манифестами и не толкает проповеди, не упрекает, не учит жить, не скалит зубы, а если и скалит то пеняя только на себя, неся бремя поэта.
Сегодня, когда «время, как факир, надев чалму, / Былое спрячет в рукаве умело», — остаётся только записывать сны, смотреть на розы, читать стихи на вечере, даже если утром в поезд. А ещё помнить, что «жизнь не влезла в развёрзнутый гроб» — и слава богу, что не влезла. Значит, есть ещё что-то, что останется за его пределами. Что-то, ради чего стоит продолжать этот бесконечный транзит.
И в то же время лирический герой Виноградова сопричастен сегодняшней, настоящей жизни — той, что проступает в деталях, приметах времени, персонажах. Здесь, на стыке вечности и текущего момента, и держится весь Виноградов — неотстранённый свидетель, у которого большое время просвечивает сквозь обыденное, а обыденное не гнушается занять своё место рядом с серафимом!
Неполнокрылый серафим / И. Виноградов — Рыбинск: издательство «РК», 2026. — 16 с.
СТИХОТВОРЕНИЯ ИЛЬИ ВИНОГРАДОВА
***
Вон, шарф потеплей повяжи.
Детектив
Ну а по мне — важнее быть добру!
***
Посланцам вечности нет дела.
***
И снилось что — кому какое дело?
***
Дольше люди живут или снег?
Неклассические розы
Что тебе на прощанье принес.
***
Вы же и убили-с, Родион!
***
Что в гробу оторочен карман.
***
И не достал до дна.
***
Нам теперь сказал бы слово?
Об авторе. Виноградов Илья Леонидович. Мурманчанин. Поэт и прозаик, переводчик, общественный деятель журналист. Окончил физико-математический факультет Мурманского педуниверситета, экономический факультет Санкт-Петербургской академии управления и экономики. Автор стихов, прозы и публицистики, переводов поэзии с болгарского, норвежского, французского, испанского и других языков. Автор 10 книг. Председатель Мурманского отделения «Союза писателей России» с 2020 г. Автор сборника рассказов «Невидимые диктаторы» (2011), сборника стихотворений, рассказов и путевых заметок «Сокровища бедных» (2013), сборника стихотворений «Русский ген печали» (Санкт-Петербург, 2016), сборника стихотворений с переводами на болгарский язык «Болгарский блокнот» (Мурманск, 2017), сборника стихотворений «Несанкционированные стихи» (Санкт-Петербург, 2018), сборника стихотворений для детей «Я — большая» (Санкт-Петербург, 2018), сборника стихотворений «Желтотравье» (Санкт-Петербург, 2021), сборника стихотворений «40 армий» (Москва, 2024), «Неполнокрылый серафим» (Рыбинск, 2026), книги переводов с французского стихотворений Вильяма Клиффа «Жива покуда мышь» (Москва, 2024, Издательство «СТиХИ»). Печатался в различных региональных и российских журналах, включая «Литературную газету», журналы «Наш современник», «Дружба народов», «Север», «Литературные знакомства», «Бельские просторы», «Огни Кузбасса», «Образ», «День и ночь», «Кольчугинская осень», в ряде литературных сборников, региональных и всероссийских антологиях. Стихи переведены на болгарский, норвежский, испанский и якутский языки. Работал в кинематографе: документальный фильм «Дружба, отлитая в бронзе» (Мурманск, 2018 — режиссер, сценарист, оператор), художественный короткометражный фильм «Танец» (киностудия «Скальная, 20», Мурманск, 2018 — сценарист).
Лауреат областной литературной премии Баева-Подстаницкого, международного Каверинского литературного конкурса, Всероссийского литературного форума им. Гумилева «Осиянное слово», участник «короткого списка» Международной премии им. А. Левитова (проза 2023, поэзия 2024), финалист Третьего открытого конкурса перевода Болгарского культурного института (2025), лауреат первой степени Международного фестиваля «Муза Новороссии (2025) ряда других литературных конкурсов. Лауреат премии главы администрации Мурманска «За личный вклад в развитие культуры и искусства в Мурманске» (2017). Лауреат Премии губернатора Мурманской области «За особый вклад в развитие культуры и искусства» (2018). Награжден Благодарностью Совета Федерации РФ (2021), Почетной грамотой Мурманской областной думы (2021).
Организатор Международного литературного форума-фестиваля «Капитан Грэй», член жюри и эксперт ряда литературных премий, конкурсов и фестивалей, включая Национальную премию «Слово», всероссийский фестиваль «Покровский собор» и др. Один из организаторов и участников культурно-просветительской экспедиции Международный славянский ход Мурман-Балканы (2018).
Автор статьи: Савченко Эллина.
.jpg)
.png)
