Об издании:

Журнал художественной литературы «Роман-газета» издается в Москве с 1927 года. Выходит 24 раза в год. Тираж 1650 экз. Все значительные произведения отечественной литературы печатались и печатаются в журнале. В 1927-1930 годах в нем публиковались произведения Горького «Детство», «Дело Артамоновых», «Мои университеты», «В людях». Гуманистическая традиция русской литературы была представлена в журнале сборником рассказов Антона Чехова, повестью Льва Толстого «Казаки». Печатались в «Роман-газете» и советские писатели «старшего» поколения: А. Серафимович, А. Новиков-Прибой. Новая советская литература была представлена такими именами и произведениями, как: М. Шолохов «Донские рассказы», первые книги «Тихого Дона»; А. Фадеев «Последний из удэге»; Д. Фурманов «Чапаев», «Мятеж». В сборнике журнала «Поэзия революции» публиковались стихи Владимира Маяковского, Сергея Есенина, Валерия Брюсова, Бориса Пастернака, Алексея Суркова, Михаила Исаковского. Не менее ярким был список опубликованных в «Роман-газете» зарубежных авторов: Этель Лилиан Войнич «Овод», Бруно Травен «Корабль смерти», Эрих Мария Ремарк «На Западном фронте без перемен», Ярослав Гашек «Похождения бравого солдата Швейка»

Редакция:

Главный редактор - Юрий Козлов, редакционная коллегия: Дмитрий Белюкин, Алексей Варламов, Анатолий Заболоцкий, Владимир Личутин, Юрий Поляков, ответственный редактор - Елена Русакова, генеральный директор - Елена Петрова, художественный редактор - Татьяна Погудина, цветоотделение и компьютерная верстка - Александр Муравенко, заведующая распространением - Ирина Бродянская.

Обзор номера:

«И мы сохраним тебя, русская речь…». Слово – это Бог

«Роман-газета» – издание, двуединое по своему профилю. Оно ориентировано на публикацию произведений художественно ценных и в то же время – социально значимых; а также на художественную прозу, которая несёт в себе публицистическую компоненту. (Вот откуда в заглавии издания является параллель между романом и газетой). В нынешнем году «Роман-газета» справляет своё 95-летие (журнал выходит с 1927 года).

Основные темы 7 выпуска журнала за 2022 (юбилейный) год: православие (Юрий Харлашкин «Кирилл и Мефодий», Дмитрий Петров «Записки семинариста», Юрий Ковальчук «Донбасс стал чужим Украине не только по языку, но и по вере»), Родина («Культурная политика России в оценке современных писателей-публицистов»), место частного человека в государстве (Ирина Родионова «Поросль»).

Основная тема 8-го выпуска «Романа-газеты» за 2022 год: метафизика личности (Виктор Кустов «Вестник. Повесть о жизни Даниила Андреева»).

Одна из традиций издания – выпускать роман газетой (или, говоря педантически точно, – журналом); однако в нынешнее время в структуре издания возникла новация. Некоторые выпуски журнала – в частности, 7 выпуск за нынешний год – выходят не по типу книги, а по типу журнала или альманаха, где печатается не один автор, а несколько авторов. В 7 выпуске помимо художественной прозы содержатся поэзия и публицистика.

Доля намеренной эклектики в структуре современной «Роман-газеты», множественность авторов и множественность жанров – всё это позволяет выявить основные публикации выпуска (или, в данном случае, – 2-х выпусков), тогда как, например, при одном авторе и одном произведении выбор основных публикаций был бы заведомо невозможен.

Основные публикации 7-8 выпусков «Романа-газеты» за нынешний год: Гаврил Андросов – стихи, Юрий Харлашкин «Кирилл и Мефодий», Дмитрий Петров «Записки семинариста», Ирина Родионова «Поросль» (7 выпуск), Виктор Кустов «Вестник. Повесть о жизни Даниила Андреева» (8 выпуск).

В наш век споров о том, какая из систем стихосложения возобладает в будущем – силлабо-тоника или верлибр (или же явится нечто третье), – поэзия, публикуемая в «Роман-газете», подчёркнуто традиционна по метру и ритму: поэты прибегают преимущественно к силлабо-тонике.

Её преобладание в структуре журнала является смыслоразличительным. Несмотря на то, что силлабо-тоника исходно явилась в Россию из Европы с её динамичными ритмами, данная система стихосложения привилась в России едва ли не больше, нежели в самой Европе, поскольку система ударений русского языка располагает к силлабо-тонике. Вот почему, несмотря на своё иностранное происхождение, классический метр в журнале связывается с патриотическим началом. Оно не всегда выражается напрямую…

Так, в стихах Наталии Елизаровой «Дыханию в оправданье» говорится не собственно о Родине, но об отеческих могилах, о смене поколений. Однако они опосредованно связываются с представлением о Родине.

Поэт пишет (с. 66):

Ушла под утро, тихо в забытьи,
прощением имен не поминая.
Теперь, быть может, на опушке рая

текут твои бесчисленные дни.

Безымянный и в этом смысле собирательный характер адресата данной эпитафии связывается с представлением о русском человеке вообще, о его жизни и смерти. И опушка рая выступает – нет, ни в коем случае не в тождестве, но в параллели с уголком кладбища в России – с неназванной, но подразумеваемой пядью земли, куда предстоит лечь усопшей – той, что ушла под утро.

С трогательной обстановкой сельского кладбища ещё более отчётливо связывается обстановка православного храма, где живые имеют возможность молитвенно беседовать с усопшими. Так, в другом стихотворении Елизаровой читаем (с. 66):

Солнце бьется в купол, светит на погост.
Каменные плиты – старые могилы
мхом давно покрылись, имена скрывая.
Напишу записку за ушедших милых:

бабушка Надюша, Толя, дядя Ваня.

Напрашиваются пушкинская параллель, которая свидетельствует о традиционализме Елизаровой. Так, в стихотворении «Когда за городом, задумчив, я брожу…» классик живописует сельское кладбище: «Меж камней гробовых, покрытых желтым мохом / Проходит селянин с молитвой и со вздохом». Наша современница – Елизарова – исходит из того, что пока живы пушкинские ценности, возвращение к ним не будет носить характер эпигонства или ретроградности.

В стихах Варвары Заборцевой патриотическое начало выражается в напевной и задушевной интонации. В стихотворении «Жениху» читаем (с. 67):

Я сошью тебе рубаху –
Только замуж позови.
Сразу заприметишь пряху,

Коли сшито по любви.

В стихах Екатерины Малофеевой любовь к Родине несколько парадоксально и в то же время творчески органично связывается с повышенной болью. Поэт пишет (с. 67):

Бараки и погосты – побратимы.
И плесневеет мир, кровоточа

Иллюзией, что время обратимо.

Не упоминая отчизну напрямую, автор являет читателю отечественный ландшафт – настолько же горестный, насколько и целительный.

Кладбищенская тема объединяет Малофееву и Елизарову в смысловом поле «Романа-газеты». К ним опосредованно (а не напрямую) примыкает Евстигнеева.

В стихах Елизаветы Евстигнеевой из цикла «Выцветшие сны» культивируется благородная бледность и палитра осени. Она творчески органично связывается с тенью Гамлета – ещё одним благородно-бледным фантомом. Поэт пишет (с. 63):

Коль Гамлет мёртв, то как нам устоять? –

То не понять ни ангелам, ни бесам.

Автора сердечно занимает то, что еле теплится, то, что еле живо – и однако сердечно необходимо. С Гамлетом в стихах Евстигнеевой – из цикла с творчески симптоматичным названием «Выцветшие сны» – связывается осенний ландшафт (с. 63):

Когда сентябрь выстраивает сад,
Меня уже не будет в тех пенатах.

Терраса, вечер, осень, небеса…

Осенний ландшафт в поэзии Евстигнеевой логически не самоочевидно, но сердечно узнаваемо связывается с патриотической нотой. Неслучайно автор живописует Москву в самое понурое и безотрадное, но необъяснимо целительное время года (с. 63):

А я бреду по перекрестку,
Где светофор стоит один,
И ветер, радостный и хлесткий,

Мусолит вретище осин.

По логике авторского текста Москва наиболее трогательна в некоем «рембрандтовском» освещении. Поэт продолжает (с. 63):

И не понять тоске вчерашней,
Как непорочно и легко
Закат повис над Спасской башней

В минимализме облаков.

Автор несколько парадоксально предпочитает многое малому – и с трогательным минимализмом связывает Москву.

Живописуя древнюю столицу, наша современница противопоставляет себя Ахматовой. Она пишет (с. 63):

Мамзели, козыри и франты
Уже заждались лучших дней
И по проспектам и бульварам
Бредут в чужие города
С заморской торбой и товаром

Дороги «не скажу куда».

Взятая в кавычки дорога знаменует цитату из «Приморского сонета» Ахматовой – поэта, возросшего в культуре Петербурга, европейского полиса, с которым географически и культурно соседствует воспеваемое Ахматовой Царское село (не к нему ли ведёт дорога?). Едва ли не оспаривая классика, наша современница противопоставляет франтовству Петербурга скромное величие Москвы – древней столицы.

Несколько особняком в журнальной рубрике «Поэзия» стоит подборка стихов Гаврила Андросова. Андросов – якутский поэт, стихи которого переведены для журнала Максимом Амелиным и Юрием Щербаковым.

Из всех стихов 7 выпуска Романа-газеты стихи Андросова наиболее отчётливо содержат публицистическую ноту. Если в «женских» стихах выпуска просматривается параллель России и осени, то в стихах Андросова угадываются некоторые нынешние политические реалии.

В стихотворении с показательным названием «Я тоже – сын России!» якутский поэт громко заявляет (с. 65):

Нас нет в газетах, где потоки лжи,
Не знамениты наши имена.
Но общий дом работой нашей жив.
Чад нелюбимых слышишь голоса?

Россия чёрная, чем ты живёшь, скажи?

Авторская мысль поэтапно разворачивается и подкрепляется своего рода иллюстрациями:

Что правды нету в теленовостях,
Что рубль быть калекой обречён,
Что Сорос – дома здесь, а не в гостях –
Всё знаем мы без всяких там Сорбонн.

Россия, почему так крив твой шлях?

России, подверженной влиянию американо-европейской прагматики – например, доминированию доллара, автор узнаваемо противопоставляет иную, подпольную Россию, страну, сохранившую самобытность.

Прибегая к фигуре анафоры, вторя мотиву кривого шляха, автор сетует (с. 65):

Твой конь, Россия, – что случилось с ним?

Автор позиционирует себя в несколько парадоксальной роли патриота-изгоя («Нас нет в газетах, где потоки лжи») и одновременно высказывается в русле, которое не идёт в разрез с нынешней официальностью. Однако правда искусства не то же самое, что правда жизни.

В стихотворении «Сверхъестественная тоска», которое перевёл Амелин (остальные стихи подборки перевёл Щербаков), Андросов пишет (с. 63):

Моя сверхъестественная тоска по тебе,
беспредельная ширь, пяти Франциям равная,
благословенной земли якутской,

вместилось в одно лишь ушко игольное.

Не только Россию, но и Якутию поэт противопоставляет европейскому миру (в данном случае, Франции). Если Россия является у Андросова в публицистическом русле, то Якутия является в русле поэтической космологии.

Публицистические ноты поэзии Андросова (быть может, более отчётливо, нежели проза журнала) перекликаются с публицистическими произведениями, опубликованными в «Романе-газете». Так, в публикации Виктории Цыпленковой «Ахра Авидзба «Из Донецких хроник»» позитивно описан абхаз, воюющий в Донбассе против современной Украины. Публикации Цыпленковой по направленности параллельна посмертная публикация Юрия Ковальчука «Донбасс стал чужим Украине не только по языку, но и по вере». Развёрнуто выражая смысл названия публикации, автор утверждает, что не приемлет не столько обязательное введение украинского языка на Донбассе, сколько отчуждение Украины от истинного православия (в том смысле, в каком его понимает автор публикации).

К публицистике журнала, посвящённой украинскому вопросу, по смыслу примыкает публицистика на литературные темы. Так, в публикации Альбины Петровой «Культурная политика России в оценке современных писателей-публицистов» писателям либерально-западнической ориентации, например, Татьяне Толстой и Дине Рубиной с позитивным знаком противопоставляются писатели и публицисты консервативно-государственной направленности – например, Юрий Поляков и Вадим Кожинов. Автор публикации адресует первой группе писателей упрёк в беспринципности и продажности, а со второй группой авторов связывает искренность и подлинный патриотизм.

В качестве литературного предтечи нынешнего патриотизма в литературе и публицистике Петрова называет Василия Шукшина. Однако Шукшину, как мы знаем, были не чужды антисоветские настроения. Так, в лебединой песне Шукшина, в киноповести «Калина Красная», по которой снят фильм (режиссёр и исполнитель главной роли – тот же Шукшин), не без авторской симпатии изображён бывший уголовник – изгой в советском коллективе. Например, он с болью обнимает берёзки (традиционно русский символ) и взахлёб цитирует Есенина, отечественного классика.

Известно, что путь кинокартины к зрителю был не прост, и за Шукшина заступился лично Брежнев, тогдашний руководитель страны.

Является ли нынешнее правительство России (которое в целом поддерживает писателей консервативно-государственной направленности) коллективным наследником и коллективным преемником психоидеологии Василия Шукшина, вопрос непростой и открытый.

Завершает рубрику «Публицистика» и фактически дополняет рубрику «Проза» публикация Лилии Жидковой «Ставропольский свет (повесть в новеллах)». По существу Жидкова прибегает к очерковой поэтике, живописуя малую родину – Ставрополье. В круг географических, этнокультурных очерков Жидковой привходит новеллистическая составляющая, связанная не столько с сюжетом, сколько с вопросно-ответными конструкциями, с принципом противопоставления ожидаемого случившемуся. Среди новеллистических очерков Жидковой особый интерес представляет «Старая мельница» – малое произведение, посвящённое человеку, одержимому сильным всепоглощающим чувством, но не способному объясниться в любви по причине природной немоты. Также среди малых произведений Жидковой особый интерес представляет новеллистический очерк «В мастерской у дедушки», где суровость дикого края связывается с особыми свойствами человеческой натуры.

Один из персонажей Жидковой говорит (с. 77):

«– Быть шероховатым не так уж и плохо. Главное – помнить, что за всей этой шершавостью ранимая душа, которую нужно беречь. Какими бы мы ни были, а жизнь со всех нас снимет стружку, отполирует душу».

Далее следуют новеллистические очерки «Медовый Спас», «Зов сердца», «Свет Крещенской горы». Завершает цикл прозы Лилии Жидковой краткое произведение «Родимых окон негасимый…». Перифразируя слова известной песни композитора Тихона Хренникова на слова Михаила Матусовского «Московские окна», Лилия Жидкова ассоциативно (а отчасти и сюжетно) связывает свет родимого жилища, свет в одном из ставропольских домов, с представлением о Родине, неотделимым от представления о Москве.

Патриотическое начало содержится также в публикации Сати Овакимян «Созвездие эмигранта». Перевод с армянского Анны Варданян.

Произведение посвящено этнически парадоксальной влюблённости в Москву, которую испытывает армянка. Публикация делится на три главки-рубрики: «Эмигрантка», «Попрошайка», «Огни большого города». В первой главке автор говорит о неких незыблемых твердынях Москвы – например, о московском метро с его красотами и с его лабиринтами. Во второй главке (которая приблизительно совпадает с рубрикой «Попрошайка») современная Москва противопоставляется старой Москве с её устоями. Литературно колоритно изображаются московские нищие – люди, зыбкое и ненадёжное существование которых контрастно оттеняет незыблемость московских камней. Третья главка по смыслу является заключительной.

Воссоздание жизни московских нищих в текстовом корпусе журнала связывается с представлением о бедствиях человеческих, которое отчётливо присутствует в публикации Ирины Родионовой «Поросль». Произведение Родионовой представляет собой современную повесть, в которой сохраняется канва классического произведения, а именно повести Бунина «Лёгкое дыхание».

Одна из главных героинь повести – прелестное хрупкое существо, которое внезапно гибнет в стремительном и безумном водовороте бытия подобно героине «Лёгкого дыхания» Бунина. Наша современница мотивирует трагический сюжет психически и финансово аномальными условиями воспитания героини. Её биологическая мать и де факто – просто её соседка по квартире, нарожавшая детей от разных отцов, хроническая алкоголичка, которой недосуг заниматься собственными детьми. В повести Родионовой колоритно показаны пьяные безобразия, которые регулярно учиняет мать девочки, не менее регулярно собирая у себя дома сомнительные компании. Меж тем по соседству ютится целый выводок детей, которых мать-кукушка в упор не замечает и без просыпу пьёт. Её муж, в свою очередь, сидит в тюрьме за то, что зарезал друга в пьяной драке. И за детьми некому присмотреть.

Изредка в героине повести просыпается что-то человеческое, тем не менее, у одного из её бесчисленных отпрысков является преступный умысел покуситься на жизнь собственной матери – настолько она невыносима в быту. Возникает в гендерном отношении очень странная, но неизбежная параллель с Фёдором Карамазовым Достоевского, неслыханным жуиром, мотом и пьяницей, в таинственном убийстве которого следствие склонно подозревать едва ли не всех домочадцев и всё родственное окружение убиенного – настолько этот человек был житейски непереносим. Что ж, если человечество пережило женскую эмансипацию и если в цивилизованном мире до сих пор моден феминизм, почему бы не допустить некую женскую разновидность Фёдора Карамазова? Её-то и пытается лишить жизни собственный сын.

Подросток в произведении нашей современницы по счастью не осуществил своего преступного замысла (помешал пьяный родственный порыв матери, против которого подросток всё же не смог устоять).

К художественным достоинствам повести относится то, что она вписывается в классическую канву (повесть Бунина) и содержит аллюзии на классику (роман Достоевского), но не содержит эпигонства. Вечные страсти, которые буквально раздирают страдающее человечество, у Родионовой помещены в современную обстановку и переосмыслены на современный лад.

В центре повести – трагически бессмысленная смерть чудесной девочки. К страшному событию причастны её одноклассники, что не совсем правдоподобно. Дети подростки – всё-таки не имбецилы, хотя бы из страха наказания они бы не стали нагнетать катастрофу и едва ли взяли бы на себя страшную тяжесть греха (они непосредственно не убивали девочку, но безответственное поведение и ужасающее легкомыслие подростков привело к её смерти).

Художественная правда – не есть правда жизни, и трагически случайная смерть девочки в художественном отношении всё же мотивирована ужасом социального бытия. Единственное, что в повести несколько недосказано и в означенном смысле неубедительно – это сюжетное развитие судеб одноклассников погибшей. Они, разумеется, пытаются скрыть от полиции правду (которую действительно очень трудно удостоверить) и пытаются выдать странную смерть девочки за самоубийство. Как нравственная идея повести, так и поступь современной Фемиды – всё это было бы более ясно, если бы сюжет, связанный с подростками, не прервался – и если бы читатель узнал, удалось ли одноклассникам девочки скрыть истину. Насколько сильны (или слабы) в безумных детях неминуемые угрызения совести – на этот вопрос автор произведения также в полной мере не отвечает.

Однако несколько оборванная «детективная» (в сущности – нравственная) линия сюжета не отменяет остальных достоинств повести. Главное из них – современность и классичность.

В повести присутствует также сюжетная линия трудного подростка (и потенциального преступника), которая всё же не совсем стыкуется с сюжетной линией девочки. Трудный подросток рискует не получить даже справку о начальном образовании, потому что хронически не ходит в школу, к тому же он ворует продукты из магазина (а куда деваться, если мать им не занимается?) и рискует оказаться в колонии для малолетних преступников. Этот маленький зверёныш (и в потенциале – преступник), разумеется, досаждает окружающим своим существованием. И всё же автор убедительно показывает, что в обращении старших с этим ужасным ребёнком, с этим маленьким клубком низменных страстей милосердие превыше справедливости. Протянуть несчастному руку помощи – достойнее, чем просто его отпихнуть, бросив во мрак жизни…

Отдалённо вспоминается произведение древнерусской литературы – Слово митрополита Иллариона о законе и благодати. О да! Благодать выше закона, милосердие выше справедливости. Не случайно Пушкин, отечественный классик, сказал о себе в знаменитом «Памятнике»: «И милость к падшим призывал…».

Глас христианского милосердия, который слышится в повести, косвенно согласуется с её относительно оптимистичным финалом. Произведение завершается сценой празднования Нового года, во время которой даже в непутёвой матери множества неприкаянных детей, просыпается что-то тёплое и человеческое…

Параллельно в журнале опубликована религиозная проза (которую не стоит смешивать с прозой на религиозную тему). Одна из ярких публикаций 7 выпуска «Романа-газеты» за нынешний год – «Записки семинариста» Дмитрия Петрова (фрагмент повести).

Упоминание семинарии в повести Петрова вызывает неизбежную ассоциацию с лесковской прозой, в значительной степени, посвящённой церковному быту, церковному укладу. И всё же Лесков, пусть из самых благих побуждений, из стремления следовать Библейской максиме – Не упоминай имени Божьего всуе (Исход, 20:7) – весьма умеренно и осторожно касается собственно религиозных вопросов. Лесков позиционирует себя как писатель бытовик, который пишет на религиозную тему. Меж тем религиозные проблемы (заведомо не равные клерикальным темам) ставятся не столько Лесковым, сколько современными писателями, которые ощущают кризис современной светской культуры. К ним относится Майя Кучерская – автор книги «Современный патерик: чтение для впавших в уныние». – М.: Время, 2005. Иные бранят всё современное и превозносят классику, а между тем, ростки религиозной прозы являются именно в наши дни – иное дело, что они возникают отнюдь не от избытка духовного благополучия и являются попыткой ответа на кризисные процессы в социуме…

Религиозными поисками в художественной прозе занят и наш современник Дмитрий Петров. Повесть Петрова (в журнале опубликован её фрагмент) отчасти построена по новеллистическому принципу. Как в классической новелле, в повести нашего современника некие «казалось» и «оказалось» отчётливо различны и даже взаимно противоположны. Так, в начале произведения упомянут некий отец Михаил, который вяло и бесцветно ведёт Литургику в семинарии (с. 29): «Лекции в его исполнении были скучными и не вызывали никакого интереса» – эпически замечает герой повествователь (он же – семинарист). По наблюдению повествователя, семинаристы относятся к отцу Михаилу сдержано и едва ли не насмешливо, нелицеприятно отзываются о нём за его спиной. Возникает даже коллективное предположение, что батёк пьёт, которое, однако, не подтверждается. И всё же всеобщее отношение к отцу Михаилу остаётся достаточно настороженным. К тому же многих смущает ветхий подрясник отца Михаила и вообще его крайне неказистый внешний вид.

И вот однажды отец Михаил приглашает автора записок к себе на далёкий приход сослужить в дни страстной седьмицы и в ночь на Пасху. Искушённый читатель уже догадывается, что «по законам жанра» отец Михаил при ближайшем знакомстве с ним должен оказаться лучше, нежели кажется поверхностному большинству. И всё же у автора достаёт таланта реализовать едва ли не стандартную для новеллы фигуру сюжета, избегая житейской фальши.

Когда герой-повествователь пребывает на далёкий приход к отцу Михаилу, он мало-помалу сталкивается не столько с картинами ужасающей бедности, которая царит буквально повсюду, но также с информацией о неимоверных, почти невообразимых бедствиях, которые довелось испытать русскому священнику. Как объясняется в повести, в семинарии распространено стукачество, и отец Михаил неплохо осведомлен о том, что говорят семинаристы за его спиной. Поэтому он вынужден рассказать гостю о себе, чтобы как-то объяснить всё происходящее…

Под новым углом зрения отец Михаил предстаёт как человек, который мужественно несёт свой нелёгкий крест и в невыносимой жизненной ситуации делает всё от себя возможное и порой даже невозможное, чтобы духовно выжить. Напрашивается параллель с рассказом Чехова «Кошмар». Канва произведения заключается в том, что некий мирянин упрекает священника во множестве неисправностей (очевидно, мирянин воспринимает батюшку как «обслуживающий персонал», многого от него требует). Однако выясняется, что священник живёт и подвизается в невыносимых условиях, и даже не в меру требовательный мирянин, устыдившись своего неуместно обличительного пафоса, растерянно умолкает.

Чехов, интеллигент просветитель, сложно относился к религии. Однако будучи умным человеком, он понимал, какие немыслимые страдания и подвиги несут на себе самые обыкновенные русские батюшки.

Тем не менее, наш современник не дублирует Чехова, но идёт дальше. Дмитрий Петров ставит в повести трагически религиозный вопрос о том, почему Бог подчас посылает немыслимые страдания людям праведным. В повести говорится о библейском Иове, который испытывал религиозные борения и религиозные сомнения, связанные с участью человека, поставленного перед Богом.

В повести Петрова исподволь высказывается мысль о том, что Высшая справедливость часто отличается от человеческой справедливости, и мы не знаем Божьего замысла, согласно которому с людьми порою происходит то, что необъяснимо в параметрах земного разума, в параметрах человеческой справедливости. Например, перестрадав здесь, отец Михаил, возможно, будет ликовать там, в мире ином, в обителях райских, хотя в человеческом смысле он не совершил ничего, достойного возмездия.

С лейтмотивом страдания человеческого в повести Петрова связывается не названный, но подразумеваемый мотив житейского моря. Оно клокочет вокруг церковного благолепия. Игнорировать море житейское лицемерно и малодушно, а погружаться в него опасно.

Например, как быть в такой проблемной ситуации (её описывает отец Михаил, говоря об одном своём сослуживце): матушка (т.е. жена священника) взяла и загуляла? В практике Церкви, которая основана на Евангелие, прелюбодеяние одной из сторон – единственно допустимый повод к разводу. Невиновная сторона вправе разводиться. Но с другой стороны, официальный развод священника – факт, который может смутить и ввести в соблазн паству. Как правильно поступить? – автор повести вполне по-чеховски не столько решает, сколько ставит перед читателем жизненно острые вопросы.

Художественная сила произведения заключается в том, что религиозные проблемы – муки Иова или страдания современных христиан, брошенных в житейское море, – всё это дано не теоретически абстрактно, а повествовательно конкретно. Автору удаётся создать не абстрактный конструкт, но динамичный художественный образ современного христианина.

Герой-повествователь в произведении Петрова испытывает религиозные сомнения при мысли о приятии священного сана. Получив семинарское образование, он подумывает о том, чтобы поступить в университет, светское учреждение. Вот тогда-то на религиозный лад в повести является проблема отцов и детей. Отец главного героя – потомственный священник, который, разумеется, хочет, чтоб сын продолжил его дело. Изображаемый в повести священник человек умный и глубокий. Например, он чужд так называемого нерасчленённого сознания, не способного разграничить Церковь, которая печётся о нашей небесной юдоли, и государство – земное мироустройство. В повести имеется выразительный диалог сына с отцом (с. 36–37):

«– Пап, вот смотри, – начал я, – мой диплом об окончании семинарии ведь никому не нужен, он даже государством не признается?

– Ну, государство государством, а в Церкви ох, как нужен, – ответил он.

– А вдруг что-то не заладится – не унимался я, – куда я с этим образованием?

– Господи, да с чего это не заладится? Тебя уже на приходе ждут, архиерей интересуется постоянно, как дела? Нам смена нужна, понимаешь? Или у тебя что-то случилось? – он вопросительно посмотрел на меня».

Отец главного героя, православный священник мудр, глубок и опытен. Тем не менее, и он по-своему предвзят в своей неспособности понять трагедию собственного сына. Отцом ему уготовано нечто духовно целительное, а сын устремляется в житейское море (к которому относится и университет). Между тем, из контекста повести можно понять, почему главный герой, не будучи просто бунтарём подростком и оставаясь человеком верующим, не торопится с рукоположением. Сын, даже самый верный и преданный, не может просто дублировать отца…

Элементы натурализма в повести согласуются с притчеобразными элементами: проблемные житейские ситуации как бы иллюстрируют религиозные вопросы. Автор ставит их без той сусальной позолоты, которая едва ли идёт во благо истинной Церкви.

Религиозной прозе на страницах журнала параллельна историческая романистика, создающаяся в традициях Юрия Тынянова. В своих художественных произведениях – «Кюхля», «Смерть Вазир-Мухтара», в незаконченном романе «Пушкин» – Тынянов, по основной профессии учёный филолог, всегда стремился сочетать фактическую достоверность с тем непередаваемым духом времени, который едва ли подлежит исключительно научному описанию.

В своей публикации «Кирилл и Мефодий. Главы из романа» наш современник Юрий Харлашкин вослед Тынянову идёт двуединым путём художника-историка или художника-биографа.

Тем не менее, Харлашкин не дублирует Тынянова и задаётся вопросами, которыми открыто едва ли задавался классик отечественного литературоведения, живший в советскую эпоху. Зачем светская живопись, когда существует иконопись, которая как бы вбирает в себя законы цвета и в то же время служит высшим целям? Зачем светская поэзия, когда существуют Давидовы псалмы, которые благозвучны и сверх того – направлены к высшим целям, до которых светская поэзия попросту не дотягивает? Зачем светские писатели, когда есть духовные писатели, которые не только прозорливы, но и благолепны? В принципе ответы на подобные вопросы настолько же недостижимы, настолько же и ясны: церковное искусство не ставит перед собой собственно эстетических задач, которые в церковном контексте были бы избыточными и едва ли не кощунственными.

Всеми этими вопросами, настолько же простыми, насколько и неисчерпаемыми, Харлашкин задаётся не столько абстрактно, сколько практически. Харлашкин отвечает на эти вопросы своим произведением, по существу отрицая искусство вне Церкви и приобщая к Церкви словесную эстетику. Наш современник фактически призывает своего читателя вернуться от современной светской культуры к древней церковной культуре.

В опубликованных в журнале главах романа Константин Философ, будущий Кирилл (имя, данное Константину при постриге) предстаёт как человек исключительной душевной одарённости. Его душевный космос как бы вбирает в себя эстетику словесного творчества и одновременно – внемлет Богу. В романе нашего современника Юрия Харлашкина утверждается то же, что утверждается в стихах Николая Гумилёва: «И в Евангелие от Иоанна сказано, что Слово – это Бог».

Образцом поэзии, которая не замкнута в самодовлеющей эстетической нише, для Константина является поэзия Григория Богослова. Её внутренняя тишина, её соответствие христианской истине в романе противопоставляются тем социальным бурям, которые сотрясают человечество на ранней заре средневековья. Автор пишет о деструктивной обстановке далёкого прошлого, мельком упоминая человека, который сопутствовал Константину с ранних лет (с. 5): «В толчее Агапий крепко держал мальчика за руку, так как знал – пойдёт за первым попавшимся толмачом наблюдать, как тот переводит, помогая торговаться. Да и небезопасное место этот базар: тут воры срезают кошельки, иногда укорачивают жизни, работорговцы заманивают простаков в трюмы своих быстроходных дхау, а неповоротливых зевак кусают блохастые собаки».

С деструктивным жизненным фоном контрастируют идеальные устремления отрока (с. 5): «А маленький Константин искал чистой речи, журчащей как родник за водяной мельницей возле их загородной виллы, звучащей как вечерние колыбельные на родном языке матери или как дельные и точные (даже отточенные) наставления на языке отца».

Несмотря на свою тягу к чистому отшельничеству, герой романа познаёт и горячий голос сердца, и неодолимый зов плоти. Юношеские волнения любви, которые постигают Константина, не подвергаются в романе однозначному порицанию, напротив, в романе имеется своеобразная презумпция: всеобъемлющая душа Константина, чтобы возрасти и окрепнуть, должна познать и это.

Неизвестно, как обстояли дела с Константином в реальности, неизвестно, был ли у него любовный опыт до принятия пострига. Роман – это не житие, а художественное произведение, в котором Харлашкин позволяет себе литературную вольность и обнаруживает известную парадоксальность мышления: Константин, будущий подвижник, вынужден пройти сердечный искус. (Как писатель, не чуждый свободного вымысла, Юрий Харлашкин не является вполне последовательным продолжателем Юрия Тынянова – человека научного мышления).

В романе Харлашкина фигурируют два личных увлечения Константина – девушка с симоволическим именем София (премудрость) и девушка с говорящим именем Весна.

Религия и эротическая любовь в романе нашего современника сосуществуют в некоей контрастной соотносительности, и всё же автор романа безоговорочно не отказывает чувственной любви в праве на существование.

Более того, от чувственных явлений автор романа (и его герой) органически переходит к явлениям сверхчувственным – таким, как премудрость.

Роман опубликован в журнале выборочно, весь творческий путь Константина и будущего Кирилла в авторской обрисовке можно ощутить, лишь постигнув художественное целое.

Религиозная метафизика присутствует и в публикации Виктора Кустова «Вестник. Повесть о жизни Даниила Андреева» (8 выпуск «Романа-газеты» за нынешний год). Произведение Кустова с подзаголовком «Повесть» наделено некоторыми чертами романа-биографии.

Кустов осмысляет личность Даниила Андреева не только событийно и фактически, но также концептуально. В публикации Кустова Андреев прямо или косвенно связывается со школой русского космизма, которая находится фактически в оппозиции к признанной литературной классике. Так, в «Повести» Кустова говорится о том, что Андреев отчётливо недолюбливал Пастернака, находя его косноязычным, и едва ли не с раздражением воспринимал всё возрастающую славу Пастернака.

Причины если не личной, то литературной неприязни Андреева к Пастернаку очень тонки и трудноуловимы; из произведения Кустова остаётся реконструировать то, что интеллигент Пастернак – немножко индивидуалист (как всякий классический интеллигент), а Даниил Андреев, напротив, творец универсальной космологии, которая больше индивидуальности (по крайней мере, в понимании Андреева). Речь идёт, в частности, об одном из центральных произведений Даниила Андреева, о труде всей его жизни – о его трактате «Роза Мира». Очевидно, Даниил Андреев, вопреки общепринятому мнению считал Пастернака человеком узким по внутреннему кругозору.

Особое место Даниила Андреева в русской литературе, как показывает текст «Повести», позволяет писателю не только дерзновенно отрицать признанную классику, но и вырабатывать новый взгляд на неё, по-новому выстраивать присущую классике иерархию ценностей.

Так, в «Повести» имеется житейски интригующий и в то же время почти литературоведческий сюжет: литературный гигант Маяковский шутливо предостерегает Цветаеву и других своих современников от попыток излишне походить на вышеупомянутого гиганта, самонадеянно соревноваться с ним. Кустов рассказывает читателю о Маяковском (с. 10): «Он был большевиком и очаровал Марину Цветаеву (её встретил на одном из собраний у Шурочки, пикировавшуюся здесь с громогласным и загадочным Маяковским, уже слывшим поэтом нового времени). Цветаева, претендующая также на это звание, однажды вечером прочла стихотворение, посвящённое Маяковскому. Это стихотворение было неинтересным, оно неловко скрывало завистливую насмешку и не запомнилось Даниилу. А вот ответ Маяковского был короток и отменен: «Поэты града московского, к вам тщетно взываю я – не делайте под Маяковского, а делайте под себя»».

Напрашивается литературоведческая реконструкция того эстетического смысла, который сопровождал житейский диалог Цветаевой и Маяковского. Очевидно, и Цветаева, и Пастернак (в своей противоположности питерскому минималисту Мандельштаму) были подвержены стихийному влиянию Маяковского, подсознательно перенимали его гигантоманию.

«Нас мало, нас может быть, трое / Донецких, горючих и адских» – писал Пастернак. Иные полагают, что он имел в виду себя, Цветаеву и Маяковского.

И всё же насмешливый упрёк, который Маяковский адресует московским коллегам, в свою очередь страдает некоторой односторонностью (хотя и не лишён справедливости). Пастернак и Цветаева были увлечёнными литературными собеседниками немецкого поэта Рильке, и хотя бы поэтому считать двух больших поэтов просто эпигонами Маяковского, в свою очередь возросшего в культуре итальянского по своему происхождению футуризма, было бы однобоко и не совсем точно.

Как показывает процитированный фрагмент «Повести», Кустов воссоздаёт не только жизненный путь Даниила Андреева, но и окружающую героя «Повести» литературную среду.

Один из интригующих сюжетов книги – это взаимоотношения писателя Максима Горького с писателем Леонидом Андреевым – отцом русского мыслителя Даниила Андреева. Виктор Кустов свидетельствует о том, что Горький заступался за религиозного писателя Леонида Андреева тогда, когда это было далеко не безопасно. В несколько парадоксальном поведении Горького проявилось не только нравственное самопожертвование (каковым Горький, нуждавшийся для работы в психическом комфорте, отличался не всегда), но также творческая непредсказуемость незаурядной натуры Горького. Писатель делал подчас не то, что от него ожидали.

Попутно в «Повести» содержится интересная дефиниция, относящаяся к писательской работе Максима Горького (а не к его политическому поведению). Автор мимоходом замечает, упоминая юношеские скитания Даниила Андреева (с. 19): «С одной стороны, он реализует свою давнюю мечту о бродяжничестве, наслаждаясь полной свободой от общества, в которую так никто из окружающих и не поверил. А он вовсе не шутил, когда говорил, что хотел бы пройти по России, как это сделал Горький. Он почти уверен, что не будь в жизни Алексея Пешкова периода бродяжничества, не было бы и писателя Горького».

Всегда ли жизнестроительство является условием творчества? Едва ли. Один из знакомых Чехова, литературного учителя Горького, адресовал Чехову, автору написанного с натуры «Острова Сахалина» следующую эпиграмму: «Талантливый писатель Чехов, / На остров Сахалин уехав, / Бродя меж скал, / Там вдохновение искал. / Но не найдя там вдохновенье, / Свое ускорил возвращенье… / Простая басни сей мораль – / Для вдохновения не нужно ездить в даль»

Вопрос о том, должен ли писатель делать жизнь и ездить вдаль или он должен только творить литературу, сидя у себя в кабинете, остаётся открытым – тем интереснее приведенная в «Повести» дефиниция, говорящая о литературном родстве Горького и Андреевых. Даниил Андреев и Горький по-разному осуществляли программу литературного жизнестроительства.

Итак, политическое поведение Горького с Андреевыми является едва ли не рыцарским и, казалось бы, оно способно защитить Даниила Андреева от политических преследований (поскольку Горький – официально признанная величина).

И всё же – свидетельствует автор «Повести» – былая дружба Горького с отцом Даниила Андреева всё менее может помочь Даниилу, сия трогательная дружба, эхо прошлого, всё меньше способна уберечь Даниила от сталинских репрессий. Дело даже не столько в ренегатстве Горького (писатель стареет и становится всё менее дееспособным), сколько просто в поэтапном ужесточении аппарата репрессий. Если летят головы «сверху», понятно, что дружба двух писателей – Леонида Андреева и Максима Горького, фактически оставшаяся в дореволюционном прошлом, едва ли может повлиять на роковой ход событий.

Наконец, в 1947 году к Даниилу Андрееву приходят следователи для того, чтобы его арестовать. В повести остроумно описана своего рода игра Даниила со следователями. Он (не без умственной изобретательности) пытается доказать, что в его произведениях нет ничего антисоветского, в них есть лишь абстрактная метафизика, которая в политическом смысле не противоречит советским устоям. Однако по дьявольской логике следствия метафизика всё же граничит с антисоветчиной, и Даниила пытаются уловить на слове, пытаются отыскать в его творчестве признаки политической крамолы (хотя политикой Андреев не занимается).

Следствие интересуется творчеством Андреева (с. 34):

«Разве эти произведения по своему содержанию могли быть напечатаны в Советском Союзе?

«Странный вопрос, – подумал он, – не правильнее было бы спросить, отчего они не могли быть напечатаны…» И ответил, показывая, что понял всю казуистику вопроса:

– Ни в одном из перечисленных мною произведений ничего антисоветского нет. В поэмах «Монсальват» и «Немереча» имеются оттенки мистики. Такие же оттенки мистики имеются и в некоторых моих стихах. Эти произведения, конечно, сейчас напечатаны быть не могут. Такие мои стихи, как «Бродяга», «Лесная кровь», «Янтари», могли бы быть напечатаны.

– Так вы утверждаете, что не писали антисоветских произведений? – с напором произнёс майор.

– Да, я это утверждаю, – твёрдо ответил Андреев».

Однако следователь не успокаивается, он тянет то за одну, то за другую ниточку, чтобы отыскать у подследственного крамолу.

В определённый момент допроса Андреев бросает игру и остаётся собой (со всеми вытекающими отсюда последствиями). Даниил Андреев был приговорён к 25 годам тюрьмы. Со временем срок пребывания Андреева в тюрьме был сокращён (за него ходатайствовали влиятельные советские литераторы), однако вышел на свободу он сравнительно незадолго до своей смерти – в 1957 году. Жить ему оставалось всего 2 года…

Судьба аполитичного, но независимого мыслителя Даниила Андреева была трагична.

Историческая проза журнала не сводится, однако, к констатации исторических фактов. В смысловом центре «Романа-газеты» – представление о Слове Боге. Оно всегда живо и всегда современно. Вот почему в художественной прозе журнала в параллели с историей говорится о современных религиозных проблемах.

Они не ставятся логически абстрактно и связываются с такими христианскими началами, как милосердие к страдающему человеку, милость к падшим.

Если проза журнала связывается со взаимоотношениями Бога и человека, то поэзия «Романа-газеты» связывается с патриотическим началом. Оно предстаёт в тихом блеске русской осени или в трогательной тишине отеческих могил.

Не потому ли русский язык в текстовом корпусе и смысловом поле «Романа-газеты» становится медиатором (проще говоря, посредником) между человеком и Богом? В результате государство не становится синонимом Церкви, но соответствует конкретно-исторической почве, на которой человеку подчас является его личный путь, его личное откровение, его личное Слово.


ЧИТАТЬ ЖУРНАЛ


Pechorin.net приглашает редакции обозреваемых журналов и героев обзоров (авторов стихов, прозы, публицистики) к дискуссии. Если вы хотите поблагодарить критиков, вступить в спор или иным способом прокомментировать обзор, присылайте свои письма нам на почту: info@pechorin.net, и мы дополним обзоры.

Хотите стать автором обзоров проекта «Русский академический журнал»? Предложите проекту сотрудничество, прислав биографию и ссылки на свои статьи на почту: info@pechorin.net.


 

508
Геронимус Василий
Родился в Москве 15 февраля 1967 года. В 1993 окончил филфак МГУ (отделение русского языка и литературы). Там же поступил в аспирантуру и в 1997 защитил кандидатскую диссертацию по лирике Пушкина 10 - начала 20 годов. (В работе реализованы принципы лингвопоэтики, новой литературоведческой методологии, и дан анализ дискурса «ранней» лирики Пушкина). Кандидат филологических наук, член Российского Союза профессиональных литераторов (РСПЛ), член ЛИТО Московского Дома учёных, старший научный сотрудник Государственного историко-литературного музея-заповедника А.С. Пушкина (ГИЛМЗ, Захарово-Вязёмы). В 2010 попал в шорт-лист журнала «Za-Za» («Зарубежные задворки», Дюссельдорф) в номинации «Литературная критика». Публикуется в сборниках ГИЛМЗ («Хозяева и гости усадьбы Вязёмы», «Пушкин в Москве и Подмосковье»), в «Учительской газете» и в других гуманитарных изданиях. Живёт в Москве.

Популярные рецензии

Жукова Ксения
«Смешались в кучу кони, люди, И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой...» (рецензия на работы Юрия Тубольцева)
Рецензия Ксении Жуковой - журналиста, прозаика, сценариста, драматурга, члена жюри конкурса «Литодрама», члена Союза писателей Москвы, литературного критика «Pechorin.net» - на работы Юрия Тубольцева «Притчи о великом простаке» и «Поэма об улитке и Фудзияме».
8338
Декина Женя
«Срыв» (о короткой прозе Артема Голобородько)
Рецензия Жени Декиной - прозаика, сценариста, члена Союза писателей Москвы, Союза писателей России, Международного ПЕН-центра, редактора отдела прозы портала «Литерратура», преподавателя семинаров СПМ и СПР, литературного критика «Pechorin.net» - на короткую прозу Артема Голобородько.
6075
Сафронова Яна
Через «Тернии» к звёздам (о рассказе Артема Голобородько)
Рецензия Яны Сафроновой - критика, публициста, члена СПР, редактора отдела критики журнала «Наш современник», литературного критика «Pechorin.net» - на рассказ Артема Голобородько.
6064
Козлов Юрий Вильямович
«Обнаженными нервами» (Юрий Козлов о рассказах Сергея Чернова)
Рецензия Юрия Вильямовича Козлова - прозаика, публициста, главного редактора журналов «Роман-газета» и «Детская Роман-газета», члена ряда редакционных советов, жюри премий, литературного критика «Pechorin.net» - на рассказы Сергея Чернова.
4831

Подписывайтесь на наши социальные сети

 
Pechorin.net приглашает редакции обозреваемых журналов и героев обзоров (авторов стихов, прозы, публицистики) к дискуссии.
Если вы хотите поблагодарить критиков, вступить в спор или иным способом прокомментировать обзор, присылайте свои письма нам на почту: info@pechorin.net, и мы дополним обзоры.
 
Хотите стать автором обзоров проекта «Русский академический журнал»?
Предложите проекту сотрудничество, прислав биографию и ссылки на свои статьи на почту: info@pechorin.net.
Вы успешно подписались на новости портала