Белый владыка зимнего мира. Елена Крюкова о романе Кирилла Симкина «Волчий царь»

Сегодня на Скородынке мы, представляете, 
видели лебедя, очень большая птица. 
Откуда он тут взялся? Они же на зиму улетают на юг. 
Кстати, а вы знаете, что у славян белый лебедь 
считался символом смерти?
Кирилл Симкин, «Волчий царь»
 

Исторический роман как жанр всё больше становится то альтернативной историей, то историческим фэнтези; иной раз, если автор хочет поиграть с жанром, история пропитывается элементами готики, «сумеречной» образности, вроде той, что царит в текстах Стефани Майер, а то и просто откровенно и с удовольствием скатывается в область чистого «ужастика».

Острый сюжет и в исторической, в современной литературе ещё никто не отменял. Остросюжетность — та золотая блесна, на которую безошибочно ловится читатель, ибо для большинства читателей в беллетристике важен именно интересно проработанный сюжет, а не философские сентенции и пейзажные или портретные зарисовки. 

Острый сюжет положен и в фундамент нового большого художественного текста — романа Кирилла Симкина «Волчий царь», недавно вышедшего в издательстве «ЛитРес». 

Мистики в романе, внутри сюжета, много. Но это не просто мистика ради мистики, ужас ради ужаса. Автор пытается работать с архетипами, с общемировой и русской символикой; с теми символами-знаками фольклора, которые одним ликом смотрят в смерть, другим — в жизнь, знаменуя собой, таким образом, бессмертное существование архетипических дуалов. 

Начнём с самого названия романа. Это сильный, огнём в ночи горящий знак. Волчий царь — обозначение и абсолютного тотема, и абсолютной власти зверя над человеком, и абсолютного (и необъяснимого!) вселения человека во зверя: человек в волчьей шкуре, оборотень, страшнее и мощнее во сто крат, чем просто волк, лесной житель, ну, а уж такой царь — несомненный владыка лесной русской Вселенной, и ему подчинены жизнь и смерть всего живого, сущего. 

Маску Волчьего царя напяливали на себя скоморохи, когда неистово плясали на площадях градов и весей русских, да и всего Славянского Мiра. Волчий царь — это обещание помилования (царь великодушен к великодушным и к героям!) и напоминание о возмездии и неминуемой казни, если ты виновен. Оборотень (у германцев вервольф, у славян волколак) — мощнейший владыка сущего, именно потому, что он может свободно путешествовать из жизни в смерть и обратно: ему подвластны обе ипостаси единого бытия.

А ещё Волчий царь путает, вольно смешивает добро и зло. Это совершенно гётевский момент, вспомним «Фауста»: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» (так Мефистофель у И.В. Гёте отвечает на вопрос Фауста: «Так кто ж ты, наконец?»). Мы знакомы с этой цитатой потому, что она поставлена М.А. Булгаковым эпиграфом к роману «Мастер и Маргарита». 

Наши раздумья о романе продолжаем, рассматривая атмосферу, природу. Зима — архетип русской природы, пожалуй, основное для Руси-России время года (бо́льшую часть года на полях, дорогах, просторах России лежит снег, а морозы стоят такие, что бывает трудно дышать). Главный герой, молодой человек, столичный студент, носит архетипическое имя Аркадий («...и я, друзья, в Аркадии родился! / На утре бытия / И мне мой рок в блаженстве поручился... / И я, друзья, в Аркадии родился; / Но вся в слезах прошла весна моя!» — Григорий Данилевский, из Фридриха Шиллера): Аркадий Кирсанов (И. Тургенев, «Отцы и дети»), Аркадий Долгорукий (Ф. Достоевский, «Подросток»), Аркадий Счастливцев (А. Островский, «Лес») — мы встретим ряд героев в русской литературе с этим именем. Древнейшее, тотемное значение имени — медведь (arcos), и здесь наш архетипический медведь встаёт рядом с архетипическим волком: два героя романа уравниваются в мистических правах; затем оно истолковывалось как «пастух»; а ещё позже, когда оно перекочевало из церковной, семинарской среды в атмосферу благородного дворянства, оно стало означать «счастливый, блаженный» — отсюда, кстати, недалеко и до юродивого окраса, до Алексия — человека Божиего, и до Ксении — великой блаженной странницы-старицы. 

Зимою студент Аркадий приезжает в Калужскую губернию, домой, к матушке (она вдова, отца у Аркадия уж нет). Впереди праздник из праздников — для всего христианского мира чудесный и воистину святой: Рождество Христово. Зачин вполне романный и вполне русский. (Тут все дружно вспомнили Н.В. Гоголя и его невероятно мистическую, и сказочно-фольклорную «Ночь перед Рождеством»!). Что интересно (и важно для создания правдивого колорита!), язык автора при подробном, с проработанными деталями, изображении старой русской жизни погружает читателя в любовно избранное писателем историческое время. И в то же время это язык простой, энергичный, рельефно-чёткий, прозрачный, — это та простота русской речи, что позволяет динамично нагнетать напряжение в драматических сценах и в то же время живо обрисовывать необходимые детали:

«(...) Путь лежал мимо храма через поле к окраине Мещовска. Аркадий вышел на мост и сразу увидел, что внизу что-то чернеет. Он присмотрелся. На заснеженном льду рядом с полузатянувшейся полыньёй лежал детский полушубок. Аркадий бросился к ближайшему дому, куда вела тропинка.

— Откройте! Откройте! Несчастье...

Дверь распахнулась. На крыльцо выскочил крестьянин.

— Там, на реке, утонул кто-то... полушубок на льду, — выпалил Аркадий, переводя дух. — Детский...

Мужик, не говоря ни слова, побежал к реке, Аркадий за ним. У берега он обогнал мужика и первым съехал вниз по крутому берегу. Почти у самой кромки Аркадий подвернул ногу и оказался на льду. Он был уверен, что лёд его выдержит, несколько дней в Великорецком стояли сильные морозы, но вдруг под ногами заскрипело, по льду поползли трещины, и Аркадий почувствовал, что проваливается. Странно, но погрузившись с головой в чёрную речную воду, холода он не ощутил, напротив, ему стало жарко, как в бане. Через мгновение он вынырнул. Крестьянин метался по берегу, боясь спуститься на лёд.

— Палку, палку неси, — закричал ему Аркадий, — не спускайся, лёд не выдержит! Давай быстрее! (...)».

Экшен не был бы экшеном, если бы в нём не разворачивался напряжённый событийный веер. Мы ждём от историко-мистического романа драматизма, саспенса — и мы получаем его. 

Но параллельно мы получаем ещё и раздумья об эффекте перерождения, которое есть вариация оборотничества, превращения, обращения, перекидывания, как на Руси раньше говаривали, перетекания субстанции, тела и души, из одного состояния в другое. Что мы знаем, а что нам апофатически неведомо? Современный исследователь, дважды доктор наук (культурологии и филологии) Марианна Дударева утверждает, что одним из феноменов русской литературы является ее апофатичность. «Там на неведомых дорожках / Следы невиданных зверей...» (А.С. Пушкин, «Руслан и Людмила»). Великий поэт обозначил одну из лучших формул апофатики. Апофатика, необъяснимость, архетипический, надмирный страх воплощен Кириллом Симкиным в романе «Волчий царь» в образах призраков.

Призрак — полноправный участник событий, происходящих с живыми и реальными персонажами. Это было подмечено и запечатлено в художественных произведениях века́ назад. Призрак отца Гамлета у Шекспира, Женщина в белом Уилки Коллинза, старуха — Пиковая Дама у Пушкина, невероятное количество киногероев-призраков, населяющих фильмы 20-го и 21-го веков, — мы изо всех сил пытаемся наделить Тот Мир разумом и чувствами, присущими нам, ещё здесь и сейчас живущим. 

Встреча с призраком отца изменила судьбу принца Гамлета. Встреча с призраком убитого ребёнка изменила судьбу Аркадия в романе Симкина. Призрак — это всегда хранитель тайн, заросших снежными узорами на стеклах столетий. 

А ещё призрак — собиратель мёртвых имён, о которых надлежит помнить живым.

«(...) — Нужно ложиться спать, — сказал сам себе Аркадий и рухнул на кровать, забывшись тяжёлым сном. Шум в соседней комнате ему не мешал.

Ему снился странный сон. На большой поляне среди дубового леса, примыкающего к реке, стоял огромный грубо отёсанный деревянный столб с вырезанным на нём суровым лицом старика. У того была длинная борода и усы, свисавшие почти до плеч. Рядом с идолом сидел огромный белый волк с янтарными глазами. На поляне он также увидел людей, они стояли на коленях. На их лицах застыло странное выражение, смесь обожания и страха. Все они смотрели на волка, который вдруг задрал морду к небу и громко завыл. Все пали ниц.

Сон внезапно кончился. Аркадий открыл глаза и увидел, что рядом стоит Ваня и беззвучно плачет. 

Аркадий хотел с ним заговорить, но не мог. 

Ваня увидел, что Аркадий смотрит на него, вытер рукавом глаза.

— Ваня, Марфа, Коля, Анфиса, Авдей, Любовь.

Аркадию сначала показалось, что дух называет случайные имена, но вдруг понял, что первое и третье соответствуют именам уже погибших детей, а второе и четвёртое были именами их матерей, которые к тому же были сёстрами. 

— Ваня, кто такой Авдей? — спросил Аркадий, хотя начинал догадываться. Но мальчик исчез. (...)».

Мёртвые, те, кто перешёл за черту, за грань, могут там существовать — это классическое мистическое допущение, не только сказочное, но и философское. Здесь мистика переходит в иную ипостась и становится серебряным, подчас страшным и правдивым зеркалом реальности. 

Серебро, снег, белизна... Снег — чистый, белый, холодный русский снег — это тоже архетип. Белизна — белые пелёнки, в кои завертывают новорождённого младенца (и почему Рождество наше русское — зимнее?.. да потому, что сама Мать-сыра-земля укутывается в белые родильные пелены, очищаясь в новом рождении, причащаясь белого алмазно-радужного света звёзд и белой метели). Белизна — белое как снег одеяние невесты. Белый саван надевают на покойника, и белый су-гроб превращается в гроб. И огромный, как белая гора, белый волк — тоже архетип: это тот волк, что стал царем вечной зимы, благородным владыкой бесконечной смерти, лютого мороза и беспредельного русского Белого Поля. 

Не столько чёрный ужас сгущает автор, чтобы вволюшку попугать читателя, сколько спокойно и эпически погружает нас в царство белизны и смерти, а значит, вечности. И на поверку оказывается, что и смерть — живая (ибо за её порогом живы ушедшие!), и вечность — живая. Убитый крестьянский парнишка Ваня, который стоит перед окном Аркадия в заваленном снегом поместье и является ему во снах, символизирует собою соединение двух миров: реального и призрачного. И, если вдуматься, этот сдвоенный мир един. Один. (Недаром верховный скандинавский бог звался — Один!). Он есть кольцо, замкнутое само на себя; Мировое Яйцо, внутри которого — и весь снежный белый русский окоём, и Царь-Волк, владыка земель и душ по ту и по эту сторону любви, и все убийства, и все рождения, и Рождество Бога Единого, и успение и проводы на Тот Свет. 

И, как водится на Руси издавна, незримый Христос-Бог соседствует с мощнейшими пластами неуничтожимого язычества.

«(...) Наконец сон сморил Аркадия. Ему опять снилась поляна с идолом на берегу реки. Белый волк с янтарными глазами сидел на том же месте, но людей вокруг было значительно больше, чем в первом сне, и многие из них были вооружены.

Рядом с идолом стояли седые люди с длинными ниспадающими усами, на их шапках висели волчьи хвосты. Наверное, это были волхвы. Вдруг из толпы к ним вытолкнули высокого старика, потом молодого человека, почти мальчика. Аркадий не мог разобрать слов, но понял, что этих двоих в чем-то обвиняют. Двое воинов схватили старца и бросили на землю. Тот попытался подняться, но его прижали ещё крепче. В это время к юноше сзади приблизился волхв и одним ударом меча отсёк тому голову. Тело убитого содрогнулось и упало сначала на колени, а потом ничком на землю. Волхв поднял отрубленную голову за волосы и положил к подножию идола. Теперь настал черед пожилого. Через какие-то мгновения его голова также оказалась около идола. Один из волхвов взял её, поднёс к лицу изваяния и вымазал его кровью убитого. 

Как только кровь заструилась по губам идола, волчий царь дико завыл.

Как и в первом сне, все пали ниц, только волхвы остались стоять, замерев как статуи.

«Это же Кукша с Никоном», — озарило Аркадия. (...)».

И, что плодоносно и отрадно, да и заставляет при чтении книги задуматься об этимологии, о происхождении всей и всяческой мистики: это зафиксированные отголоски народных верований, интерпретации древних поверий, преданий; это традиции и обряды, все громадные языческие напластования, что составляют систему жизни так называемых «малых народов» России. У всех малых народов есть обращение к Нави, т.е. к потустороннему миру и замогильным существам, и в романе триединство бытия обозначается автором чётко: вот Навь — пространство призраков, духов, мертвецов, таинственных сущностей; вот Явь — деревни, усадьбы и город, старинный град, все его храмы и суетный вокзал, извозчики и горничные, стражи порядка и лекари, улицы со спешащим народом; вот Правь — Мир небесный с его недосягаемым Рождеством; а жизнь земных людей конкретного времени автор изображает живописно, ярко, красиво, пытается восстановить утраченную речь, исчезнувшие интонации и словечки, и ему это удаётся:

«(...) Кучер погонял лошадей, которые резво бежали по хорошо укатанной дороге. Вскоре миновали мост на Нигве и свернули налево, в сторону Местничей. Митька повернулся к Аркадию и показал на невысокую церковь на пологом склоне холма, спускавшегося к реке. 

— Видите сельцо? Оно древнее, Соколово называется. Там помещик в позатом ещё веке жену убил, а потом сам повесился. Вот ведь как бывает! А у того оврага ведьма жила, говорят, она помещика и околдовала. 

Аркадий вполуха слушал болтовню кучера, смотрел на поля, белый снег, чёрный лес, холмы за рекой... «Почему у нас тут так пусто? Наверное, на всём свете нет такой пустоты, как здесь. Вроде и люди живут, а всё равно неприкаянно». 

Его размышления прервал Митька.

— Барин, глядите, волк! 

Справа по полю в сторону леса неторопливо бежал одинокий волк. Вот он уже скрылся среди деревьев. 

— А что там, Митька, за этим лесом?

— Как что? Местничи. 

Аркадий, приехав в село, первым делом пошёл домой к отцу Николаю. 

— Здравствуйте, батюшка, вы меня помните?

Отец Николай оторвался от чтения, вскинул глаза.

— А-а, конечно, конечно, Аркадий Васильевич. Что вас привело к нам на этот раз? Чаю не желаете?

— Нет, батюшка, благодарю вас. Мне бы с Дарьей поговорить, служанкой нашей. Она вчера ушла куда-то, я подумал, что сюда, к родным своим. Ничего не сказала. Просто взяла и ушла. Вроде и причины никакой не было, не обижал ее никто. А вот ведь как... — он развёл руками. (...)».

Жители Мира Иного — убитый мальчик-утопленник Ваня, капитан армии Наполеона, ушедший в иномирие кот, денщик генерала (деда Аркадия) — нарисованы автором так, что понимаешь: нет конца жизни, жизнь, она и за порогом смерти жизнь. Верить этому или не верить — выбор каждого. Ваня просит Аркадия его похоронить. Мальчику нужно не скитание по обители Нави, а мирное упокоение традиционных православных похорон. Автор рискует изобразить в книге ведьму — персонаж, в особенности для хорроров, достаточно узнаваемый и даже классический, — и она внезапно становится предсказательницей, пророчицей, наподобие Паши Саровской или недавней бабы Ванги, и предрекает России великую кровавую революцию и полную ужасов бойню — мировую войну:

«(...) Через несколько минут они подъехали к Марьиной избе. Аркадий, вспомнив, что старуха совершенно глухая, не стал стучаться, а сразу вошёл. 

Марья сидела около стола, что-то ела. Аркадий рассмотрел в её щербатой миске варёную картошку в мундире. Марья увидела гостя, её беззубый рот искривился в подобии улыбки.

— Пришёл, барин? Долго же тебя не было, думала, ещё намедни приедешь. С волчком повстречался? Спужался, небось? 

Аркадий понял, что смысла отпираться нет.

— Да, баба Марья, испугался сильно…

— Кабы хотел загрызть, не говорил бы ты сейчас со мной. Но справедливый он, испокон веку живёт тут. Многие пытались охотиться на него, облавы устраивали, да куда там. Их уже нету давно, а он всё жив. Ты, кажись, потерял чего? — поинтересовалась Марья. На её лице вновь появилась странная гримаса, напоминающая улыбку.

— Потерял медальон, который взял у Михаила Трофимыча, не могу никак найти его. Взял кто-то, наверное.
Марья согласно закивала:

— Да, барин, взяли его у тебя. Взяли и не отдадут, им самим он надобен. Но ты не бойся, они на тебя не в обиде, не тронут. Только не ищи его больше, не буди лихо. А прислужница ваша не вернётся, и ты не пытайся искать её, ещё беду накличешь. А коли надо, она сама тебя найдёт...

Марья начала раскачиваться из стороны в сторону, руками закрыла лицо и вдруг закричала:

— Вижу, огненный крест в небе вижу, мёртвые на поле, много мёртвых, лошади между ними мечутся и вороны грают. Господские дома горят. Горе придёт сюда, ой скоро придёт! Люди русские друг дружку, как псы бешеные, рвать станут. Ты, барин, сам берегись и мать свою береги. Волчий царь вам ещё пригодится, он и защитит, коли пропадать будете…

Ведунья замолчала, в избе повисла тишина. Аркадий услышал, как с крыши сползает снег. Вот он упал, и опять ни звука.

— Всё, барин, иди, Бог тебя храни, — пробормотала Марья и затихла.

Аркадий поблагодарил её и вышел вон. На него тяжёлое впечатление произвело последнее предсказание. «Как это русские люди убивать друг друга станут? Зачем?» (...)». 

Конечно, нам карты в руки — современный литератор, описывая дела давно минувших дней, может обозреть панораму истории, что называется, с птичьего полета. Мы можем вложить в уста героини-ведьмы, да и любой пророчицы или пророка, любое предсказание событий, что мы уже прекрасно знаем из хода истории. Но есть и нечто непредсказуемое, то, что придаёт необходимую остроту любому правдивому историческому времени — это остросюжетная выдумка. В хорошем экшене таковой является детективная составляющая. Есть она и в «Волчьем царе». Детектив — всегда загадка. Классический детектив — погибают многие, и надо найти одного убийцу. Автору здесь наверняка являлся призрачный соблазн — сбиться на изображение паноптикума, неких чудовищ, погрузить читателя в совсем уж голливудский «ужастик». Но роман остается на удивление (и на радость) классично-русским! Полифонично-русским, многослойным, многотемным. Со множеством оттенков, красок и подробностей — и вербальных, и образных, и событийных. 

И та архетипическая зима, о которой мы вели речь в начале наших раздумий, спасает общий романный колорит, да и весь ансамбль романных смыслов: Белый Волк — сама зима, Русь, власть, смерть, воздаяние, ужас, прощение, прощание. Сама симфония таких символов-знаков есть несомненный эпос. Перед нами — первый эпический мистический русский роман. Эпика здесь — и необходимое условие исторического реализма, и нужный фон для мистических поворотов, и слепая белизна последней, смертной боли, и намек на воскрешение того, что, казалось, утрачено навсегда.

Автор: Кирилл Симкин – писатель, переводчик, предприниматель. Автор историко-мистической саги «Волчий царь». Родился в Москве в 1968 году. Окончил переводческий факультет Московского государственного лингвистического университета (бывший МГПИИЯ имени Мориса Тореза). Владеет английским, нидерландским, немецким и польским языками. Особое место в круге интересов занимает история России конца XIX — начала XX века. Автор изучает повседневную жизнь дореволюционного общества, традиции, нравы и быт различных сословий, в течение многих лет коллекционирует предметы старины. Историческая достоверность является одним из краеугольных камней в творчестве автора. При этом стремление к реализму не ограничивает авторскую фантазию, а позволяет органично соединить подлинные события со сверхъестественным. Однако в центре внимания всегда остается человек, оказавшийся перед лицом обстоятельств, которые заставляют его пересмотреть привычные представления о мире и собственном предназначении.