«Священный шелест лесов...». О поэзии Михаила Орлова

22.05.2022 21 мин. чтения
Геронимус Василий
Поэт Михаил Орлов (1949–1986) не был ни литературным диссидентом, ни антисоветским поэтом. Однако в СССР верлибр считался «сомнительным изобретением», «опасной диковинкой», воспринимался как нечто вызывающее. Да и содержание стихов М. Орлова излишне психологично и интимно-лирично для советской поэзии. Сложно себе представить, чтобы этот поэт получил официальное признание при жизни. Зато сегодня стихи М. Орлова звучат очень современно и находят благодарного читателя.

«Большое видится на расстоянье», как написал безвременно ушедший поэт. И вот ради сохранения хрупкой, стирающейся памяти в 2012 году были задуманы ежегодные чтения памяти поэтов, ушедших молодыми в 1990-е — 2000-е (позже расширили диапазон: «в конце XX — начале XXI веков»). 

Название чтениям «Они ушли. Они остались» подарил поэт и писатель Евгений Степанов: так называлась выпущенная им ранее антология ушедших поэтов. Организаторами стали Борис Кутенков и Ирина Медведева, испытавшая смерть поэта в собственной судьбе: её сын Илья Тюрин погиб в 19. Сразу сложился формат: мероприятие длится три дня, в каждый из которых звучит около десяти рассказов о поэтах, а также доклады известных филологов на тему поэзии и ранней смерти. В издательстве «ЛитГОСТ» в 2016 году вышел первый том антологии «Уйти. Остаться. Жить», включивший множество подборок рано ушедших поэтов постсоветского времени, воспоминания о них и литературоведческие тексты; чтения «Они ушли. Они остались» стали традицией и продолжились в 2019 году вторым томом — посвящённым героям позднесоветской эпохи.

В настоящее время ведётся работа над третьим томом антологии, посвящённом поэтам, ушедшим молодыми в 90-е годы XX века, и продолжается работа над книжной серией авторских сборников.

Теперь проект «Они ушли. Они остались» представлен постоянной рубрикой на Pechorin.net. Статьи выходят вместе с предисловием одного из кураторов проекта и подборками ушедших поэтов, стихи которых очень нужно помнить и прочитать в наше время.


Поэт Михаил Орлов имел за плечами немалый жизненный опыт: служил в армии, затем работал на рыболовном судне, механиком по самолётам. Стал ли этот опыт погружения в реальность для Орлова источником творчества или, напротив, он искал в творчестве отдушины, сокровенной ниши, куда можно уйти от навязчивой плотности вещественного мира? Этот вопрос, который возникает перед нами тогда, когда мы имеем дело с поэтом, познавшим жизнь, неотделим от другого вопроса: какое место занимает в поэзии Орлова та или иная литературная традиция? Поэт хранит вверенные ему ценности культуры или намеренно ломает нормы культуры в поисках нового? «Где, / когда, / какой великий выбирал / путь, чтоб попротоптанней / и легше» – когда-то сказал Маяковский. Он же провозглашал: «Я тоже фабрика»; «Сердца такие ж моторы. / Душа такой же хитрый двигатель».

Был ли Орлов по аналогии с фабрикой человеком-самолётом или же он был хрупким лириком? Вчитываясь в верлибры Михаила Орлова, мы с удивлением убеждаемся, что в них обитает таинственный ритм бытия, противоположный шуму фабрики или рёву двигателя, хотя, казалось бы, верлибр связывается с ломкой устойчивого ритма, который всегда основан на повторяемости и чередовании тех или иных постоянных единиц. В стихотворении «Вокзал» читаем:

Стон поезда, везущего руду, цистерны с нефтью,
Уголь, пассажиров, когда ему вести
По колеям, не убавляя хода, по щелкающим стрелкам

Велят неумолимые дороги.

Длина авторской фразы изоморфна (изобразительно сообразна) длине рельс и поезда. В этом смысле, изображая почти хаотический (литературно не упорядоченный) мир, поэт вносит в него скрытую соразмерность. Недаром Вениамин Каверин, который был лично знаком с Орловым, замечает[1]: «Проза его многогранна, но её объединяет общая черта: это проза поэта. Он пользуется любыми жанрами рассказом, мемуарной записью, сказкой, мифом, эссе. И в каждом жанре с неумолкающей силой звучит лирическая нота». Перифразируя сказанное Кавериным, остаётся заметить, что в верлибрах Орлова обитает музыка. Мимоходом и как бы втайне от себя Каверин роняет проникновенное замечание[2]: «О тайне творчества мы как бы условились не говорить. Но можно сказать о музыкальности (он, кстати, любил и тонко чувствовал музыку) и о широте стилистического диапазона».

Подобно музыке, звуки которой распространяются в разные стороны, поэзия Орлова живёт в трёхмерном пространстве. Так, например, неумолимые дороги, о которых пишет поэт, не дублируют реальные железные дороги, а сложно взаимодействуют с ними, тем самым исподволь вовлекая в протяжённость текста трёхмерный мир. Меж тем, регулярный классический метр не имеет отчётливого ритмического источника в «первичном» мире, поскольку метр подразумевает искусственно организованную, а не естественную речь. Едва ли мы можем уподобить ямбу, хорею и другим регулярным метрам часы или метроном, как мы уподобляем железную дорогу свободному синтаксису Орлова. Во-первых, всякий метр внешне дублирует часы или метроном, но не вступает с ними в своеобразный диалог, а главное, во-вторых, часы, метроном и другие технические изобретения с повторяемыми единицами не являются феноменами речи, тогда как неумолимые дороги в их двуединой, текстовой и нетекстовой природе – есть феномен речи.

В совокупности текст и реальность у Орлова в стихотворении «Вокзал» свидетельствуют о лабиринте долгих опоясывающих Россию путей и о неприкаянности творческого человека, ритмические новации Орлова смыслоразличительны:

Зачем у меня так много билетов,

Если они никуда не везут?

Силлабо-тоникой эту жизненную ситуацию не выразить. Верлибр Орлова влечёт за собой художественное открытие и неожиданно вписывается в нынешний литературный контекст, хотя время летит, и настоящее становится недавним прошлым.

Возвращаясь к диаде протоптанного и непротоптанного пути в поэзии, о которой когда-то писал Маяковский, остаётся заметить: на непроторенном и неизведанном пути легко заблудиться и пропасть, а путь исхоженный неизбежно способен опошлить и сделать плоским «проверенный» поэтический маршрут. На обоих путях поэта ждут почти неодолимые опасности! Орлову удаётся, однако, разрешить неразрешимую дилемму: на путях верлибра поэт не уходит от какого-либо ритма вообще, но открывает новый ритм, основанный не столько на чередовании ударных и безударных слогов, сколько на соположении различных величин бытия. И если силлабо-тоника в контексте мироощущения Орлова есть ритмическая форма, то верлибр есть ритмическая сущность (нечто более глубокое). Поэтому естественно, что Орлов, поэт музыкального склада, помимо верлибров писал и силлабо-тонические стихи.

В советскую эпоху, когда творил поэт, родившийся в 1949 году, существовал железный занавес, и верлибр, употребительный за рубежом, официально считался если не крамолой, то некоей опасной диковинкой, сомнительным изобретением. Не потому ли верлибры Орлова носят подчас общественно вызывающий характер? В стихотворении «Бомбардировщики» читаем:

Мне не хотелось
Сравнить их с птицами,
Эти машины, созданные
Для того, чтобы

Сеять смерть.

Стихотворение трёхмерно в том смысле, что главное – самое трагическое! – в нём происходит за пределами текста. И едва ли смерть, которую упоминает поэт, умещается в пределах писчебумажного листа. У Орлова (да и в самой жизни!) расстояние между причиной (бомбардировщиками) и следствием (смертью) слишком велико, чтобы обе величины умещались в пределы текста. Его опосредованное, но разительное взаимодействие с реальностью (иногда ужасающей) есть путь в трёхмерное измерение мира.

В трёхмерном бытии разительно обнаруживается внешнее сходство и внутренняя несовместимость птицы и бомбардировщика. Не то, чтобы поэт явил нам новую философему природы и цивилизации, поэт не берёт на себя задачи мыслителя. Однако он в данном случае создаёт такое лирическое пространство, в котором цивилизация, внешне подражающая природе, внутренне противоположна природе. И как знать, может быть, в авторском контексте Орлова к явлениям цивилизации косвенно примыкает силлабо-тоника, от которой творец верлибров уходит в поэтически-естественную речь (а не просто в аритмию!).

В другом стихотворении Орлова на батальную тему читаем:

Вот откуда взлетают
Бомбардировщики!
Из твоего сердца. Да.

Из пустыни твоего сердца.

Автор свидетельствует о том, что не только мысли, логически оформленные, но даже тайные движения сердца по-своему материальны. И подчас они способны привести к ужасным последствиям, которые бывают внешне неимоверно далеки от своих скрытых побудительных причин. Так, от инженерного замысла до сборки бомбардировщика, от сборки до полёта и от полёта до страшной развязки пролегает почти непостижимая событийная и смысловая дистанция. Передать её способен только верлибр Михаила Орлова.

Силлабо-тоника, которая обособляет поэтическую речь от разговорной речи и, значит, локализует поэтическое высказывание, едва ли способна в полной мере охватить длинные причинно-следственные цепочки. Чтобы их охватить, нужна поэзия Михаила Орлова, которая не только свободна от строгих метро-ритмических пут, но также не замкнута собственно в пространстве текста. Для Орлова текст – это необходимый, но вспомогательный элемент художественного целого. Он как бы подключает читателя к реальности (а не уводит от неё в область литературных грёз).

Как мы убеждаемся, поэзия Орлова является немного хулиганской – не в том отношении, что она несёт непременно антисоветские смыслы, а в том, что переворачивает наши привычные представления о мире. Михаил Орлов не был собственно литературным диссидентом (в том смысле, в каком им был, например, Буковский), однако не вполне вписывался в советскую действительность, был социально неприкаян со своими авторскими открытиями. Поэт учился на физико-математическом, филологическом и историческом факультетах Томского университета, но ни одного не окончил.

С несколько скандальной биографией поэта согласуются его стихи о бомбардировщиках. Не будучи собственно антисоветскими, эти стихи несут в себе некоторую пародию на известную советскую песню «Авиамарш» (автор текста П.Д. Герман, автор музыки Ю.А. Хайт). В песне манифестировано слияние лётной техники и советского человека: «Нам разум дал стальные руки-крылья, / а вместо сердца пламенный мотор». Вспоминается и Маяковский: «Сердца такие ж моторы». Но если Маяковский косвенно следует учению французского философа Ламетри, провозгласившего, что человек – это хитроумная машина, то Герман идёт по пути намеренного упрощения, своего рода намеренной вульгаризации Маяковского и фактически утверждает, что могучая машина – это человек. Разница принципиальная! (У Маяковского и автора массовой песни по-разному проявляются субъект и предикат).

Так вот, Орлов в своих стихах показывает, что вопреки советской батальной героике всякого рода пламенные моторы и хитрые двигатели чужды природе человека и смертоубийственны. Михаил Орлов в своей поэзии занимается мерами вещей, которые по-прежнему не требуют непременно внешнего ритма, но подразумевают внутренний ритм: соположение различных величин. Оно присутствует и в следующих строках поэта:

Священный шелест лесов

Откликается воспоминанием счастья.

В первом приближении мы имеем дело с фигурой речи, которая на сухом академическом языке называется параллелизмом человека и природы. Но если в силлабо-тонических стихах природа и человек по-своему унифицированы, введены в единый метро-ритмический контекст, то у Михаила Орлова, в его почти авангардных стихах акцентируются различные, но взаимосвязанные величины бытия. В результате уподобление человека не-человеку становится поэтически свежим, поэтически непредвзятым. Иначе обстоит дело в хрестоматийных стихах.

Так, например, в известной песне «Рябина», написанной на слова Ивана Сурикова (автор музыки не установлен, и песня считается народной), поётся: «Как бы мне, рябине, к дубу перебраться». В данном случае грамматический род дуба и рябины подразумевают, что друг к другу тянутся сердцами некие он и она. Деревья иллюстративны и вторичны по отношению к людям. У Михаила Орлова, напротив, акцентируются таинственные взаимные соответствия и в то же время взаимные несовпадения леса и счастья. Чем больше внешние несовпадения двух величин, тем глубже их взаимные соответствия! Вот почему Орлов избегает внешнего уподобления человека явлениям природы и движется путём свободных ассоциаций.

В сходном ключе построено стихотворение Орлова «Сирень». Поэт пишет:

Ветер её зашептал,
Заморочил,
 
К стволу её крепко

Прижался.

Свободные от правил классического метра стихи созданы по иным, по-своему не менее взвешенным правилам. В единстве выступают две сходные ритмико-синтаксические фигуры и, в конечном счёте, два дуновения ветра, за которыми отдалённо угадываются формы эротического поведения человека. В данном случае не случайно, что рябина – она, а ветер – он.

Стихотворение завершается и творчески органично, и творчески неожиданно:

И сонные синие
Грозди
 
Благоухали
В тот вечер
 
Сильнее, чем смерть

Или море.

Автор использует творчески неожиданную и несколько парадоксальную фигуру речи: грозди благоухали сильнее, чем смерть. В стихах Орлова говорится и о победе любви над смертью, а не только об их пугающей парности.

Эрос и смерть присутствуют и в другом верлибре Орлова:

Трудно избежать
Смерти,
Ночных мыслей,
Мозолей,

Желания взглянуть на купающуюся женщину.

Казалось бы, женщина – есть одушевлённое средоточие молодости и жизненной свежести, а смерть есть нечто противоположное. Но пугающая тайна, которую несёт в себе смерть, противоречиво родственна Эросу.

Напрашивается отдалённая параллель с поэмой Горького «Девушка и Смерть», о которой Сталин сказал: «Эта штука сильнее, чем «Фауст» Гёте». Творчески симптоматично, что Горький был преимущественно прозаиком. Поэтому сочиняя поэму, он прибегал к жанровым структурам, которые предшествуют поэзии и прозе и по-своему объединяют их. Горький как создатель поэмы «Девушка и Смерть» был обращён к сказке и мифу. «Сказка есть как бы канон поэзии», – когда-то сказал Новалис.

Параллельно сказке Орлов создаёт миф, в котором эротическая красота постигается через прохождение смерти. И всё же горьковскую ноту в его поэзии не стоит излишне преувеличивать. Горький мыслит монументально, а Орлов минималист.

Если у Горького парность любви и смерти философически иносказательно мотивирована (с немалыми элементами сюжетной занимательности), то Орлов оставляет в поэтическом тексте пробелы и тем самым заостряет волнующую парадоксальность, заключённую в самом родстве Эроса и смерти. Если Горький, поздний просветитель, многое разъясняет читателю, то Михаил Орлов следует иным путём: многого намеренно не договаривает, избирает тайну.

Несколько парадоксальными являются и строки процитированного выше стихотворения Орлова «Вокзал»:

Молоко розы. Мёд чертополоха. Дружелюбие клевера.

Жизнь медленно проступает, как кровь на содранной коже.

Путь человека к счастью и благу лежит через страдания – вот о чём свидетельствует поэт.

Стихи Михаила Орлова наводят на мысль о том, что житейская сфера – промышленность и быт – по-своему больше связана с миром подсознания и миром сердца, нежели логика как таковая. Примечательно, например, то, что бомбардировщики в стихах Орлова свидетельствуют не столько о советской действительности, сколько о подсознательных истоках злодеяния, на которое способен человек.

Житейская сфера не существует в отвлечённом понятийном поле, которое способно противостоять голосу сердца или сигналу, идущему из подсознания. Вот откуда в поэзии Орлова возникают феномены быта и одновременно феномены зауми или, во всяком случае, авторские проявления намеренной странности (например, молоко розы или мёд чертополоха). Роза, чертополох или бомбардировщик – не есть понятия, употребительные в логике. При всей своей житейской ясности, они в поэтическом космосе Орлова наделены иррациональной природой.

Михаил Орлов не был собственно антисоветским поэтом (хотя антисоветская компонента в его творчестве не вовсе отсутствует). И всё же Орлов не был политически гоним, но не был и творчески признан при жизни. Его юродивое бормотание, его неземной лепет не вполне вписывались в контекст советской действительности. Случайно, что поэт, родившись в 1949 году, прожил на земле всего 37 лет? Он ушёл в 1986 году, так и не став «рупором» своей эпохи.

Зато сегодня, когда поэзия ушла со стадионов на кухни и в библиотеки, когда поэзия обрела интимно-камерный, интимно-психологический характер, стихи Михаила Орлова обретают своего благодарного читателя.


Михаил Орлов (1949–1986) родился в Томске. Служил в армии, после работал на рыболовном судне, механиком по самолётам. Учился на физико-математическом, филологическом и историческом факультетах Томского педагогического института, но ни один не окончил. Работал корректором, журналистом. Написал более ста рассказов и эссе: фантастических, юмористических, исторических. В последние годы жизни работал над научным трудом «О метафоре» и романом о периоде колчаковщины в Сибири; переписывался с Вениамином Кавериным и весной 1986 года встречался с ним. Судя по всему, поэт произвёл сильное впечатление: Каверин написал о нём повесть «Силуэт на стекле». В Томске была создана комиссия по литературному наследию Михаила Орлова. В 1989 году в Томске вышла книга «Травы чужих полей» с предисловием Вениамина Каверина.


[1] Вениамин Каверин. Поэзия прозы. // Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Т. II (часть 2). 2-е издание. М.: ЛитГОСТ, 2020. С. 293.

[2] Вениамин Каверин. Там же. С. 291.


Стихотворения Михаила Орлова:
 
В СОДРОГАНИЯХ БЕРЕГА
 
АЛЫЙ ОТБЛЕСК СОЛНЦА НА ЩЕКЕ
 
Уснуло розовое море,
Нахмурив лоб,
Раскрывая веер прозрачных течений
В отдыхающем теле.
 
Человек принимает образы того, что
видит.
Взнесённая угловатость гор
Рождает в душе гордость.
Священный шелест лесов
Откликается воспоминанием счастья.
Спящее море
Напоминает о будущем.
 
Солнце ласкает лица.
Ветер, как девочка, порывист.
 
И вдруг всё, всё утонувшее
И всплывающее,
Ясное, как жест прощания,
Обретает другой смысл.
 
В содроганиях берега
Просыпается желание жить
И воздух, подвешенный на крючьях света,
Мучительно счастлив.
 
БОМБАРДИРОВЩИКИ
 
Серебристые крылья
Опущены к земле. Ровный ряд
Самолётов. Но никогда
Мне не хотелось
 
Сравнить их с птицами, –
Эти машины, созданные
Для того, чтобы
Сеять смерть.
 
* * *
 
Откуда взлетают бомбардировщики?
Вой. Дождь. Старт.
Колёса несущие бегут
по широкой бетонной равнине,
по бетонной пустыне,
по бескрайнему полю
твоего сердца, приятель!
Вот откуда взлетают
Бомбардировщики!
Из твоего сердца. Да.
Из пустыни твоего сердца.
 
СИРЕНЬ
 
Ветер её зашептал,
Заморочил,
 
К стволу её крепко
Прижался,
 
И сонные синие
Грозди
 
Благоухали
В тот вечер
 
Сильнее, чем смерть
Или море.
 
* * *
 
Трудно избежать
Смерти,
Ночных мыслей,
Мозолей,
Желания взглянуть на купающуюся
женщину.
 
ВОКЗАЛ
 
Молоко розы. Мёд чертополоха. Дружелюбие
клевера.
Жизнь медленно проступает, как кровь
на содранной коже,
Сквозь туман, выходящий из-под земли,
Ожидая тебя, о чём только ни передумал.
Отчего вся земля в трещинах?.. Отчего
этот день
Похож на пустой вокзал, – все поезда ушли
И только пальцы ветра перебирают мусор
На перроне, да сквозняки дверями хлопают,
И в кассе за стеклом зевает женщина,
Мысленно спеша домой.
Отчего на рубашках мне не подходят
воротники?
Шея неполноценная? Зачем у меня
так много билетов,
Если они никуда не везут? Я имею в виду
Билеты различных обществ. Или все они
Увезли меня по частям,
Один – на охрану вод и лесов, другой –
К добровольным пожарникам, третий в
Общество «Знание», и ещё в пять разных
Обществ и мест. Может быть, поэтому
Я чувствую себя таким заброшенным
И мелким, разорванным?..
А на тех, получивших дорожный жетон,
Все ли приедут туда, куда направляются?
Мне всегда не везло. Я приезжал,
Но оказывалось,
Что этот город совсем не тот,
И люди стали другими,
И, в сущности, мне здесь нечего делать...
– Ну что ты, оставайся, – говорили мне,
Я усмехался и отвечал: – Да ладно...
И ехал дальше.
Но в зарослях судеб, приветствий, лиц
Ни разу мне не попадался цветок,
Который хочется закрыть руками
И охранять его счастливый сон.
Ни разу мне не попадался цветок,
Который хочется закрыть руками
И охранять его счастливый сон. Ни разу!
Да что я, проклятый? В конце концов,
Моя кривая шея не показатель
Общей кривизны моей, а слабость
Нашей слишком лёгкой промышленности.
Забыл... О чём-то вдруг подумал,
И тут же потерял воспоминанье.
Как пушинку, сдуло его желание
Быстрей схватить и мигом завладеть...
Да ладно...
Мне голос мой не нравится.
Внутри меня звучит совсем иной.
Но как соединить моё глухое бормотанье
С тем огнём, который приводит
В движенье губы?
Как придать волнам форму ветра?
Никто не знает. И я молчу.
А если говорю, то разве что бессмыслицу.
Конечно, она вполне пригодна в разговоре,
В толпе у кассы, на перроне, в очередях.
Она обтёрлась, стала жёстче, цепче, ловчей, –
Ещё бессмысленней!
Но вот сейчас мне нужно говорить
Так, чтобы быть услышанным.
Мне нужно, чтоб из пламени, гудящего
во мне,
Не свист и шорох вылезли наружу,
не локти крика,
А то, о чём журчит ручей на перекате,
Невнятицу, беспомощность свою,
А также силу и ясность моего потока
В нечеловеческом, сверхтрудном напряженье,
Соединённом из обрывков дней!
Стон поезда, везущего руду, цистерны
с нефтью,
Уголь, пассажиров, – когда ему везти
По колеям, не убавляя хода, по щёлкающим
стрелкам
Велят неумолимые дороги.
Вот это к а к сказать?
Здесь всё, чему ты раньше научился,
Лишь мешает, виснет, вязнет
Готовым бормотаньем на губах,
Язык, привыкший гнуться,
Всю силу прилагает, чтобы скрыть живые
Факты, вещи, чувства. А мне как раз они-то
И нужны. Мне нужно пересилить немоту.
Вброд через речь!
Как яблоня цветёт, как горе плачет,
Как льётся дождь, нисколько не заботясь,
Чем это кончится, что будет и когда...
Живём как рыбы, а хотим – как птицы.
Живём как птицы, а хотим – как люди.
Я ждать устал. Разорванное небо
Повисло облаками над маленьким мостом.
Перрон всё так же пуст.
И вот – тебя увидел!.. Твоё живое пламя.
Ты вся вопрос. Раздробленность
пространства,
Лиц, бликов, дней, существований, плача,
Как преодолеть?.. И станем мы хотя бы вдвое
больше,
Когда соединим потерянные судьбы?..
1008
Автор статьи: Геронимус Василий.
Родился в Москве 15 февраля 1967 года. В 1993 окончил филфак МГУ (отделение русского языка и литературы). Там же поступил в аспирантуру и в 1997 защитил кандидатскую диссертацию по лирике Пушкина 10 - начала 20 годов. (В работе реализованы принципы лингвопоэтики, новой литературоведческой методологии, и дан анализ дискурса «ранней» лирики Пушкина). Кандидат филологических наук, член Российского Союза профессиональных литераторов (РСПЛ), член ЛИТО Московского Дома учёных, старший научный сотрудник Государственного историко-литературного музея-заповедника А.С. Пушкина (ГИЛМЗ, Захарово-Вязёмы). В 2010 попал в шорт-лист журнала «Za-Za» («Зарубежные задворки», Дюссельдорф) в номинации «Литературная критика». Публикуется в сборниках ГИЛМЗ («Хозяева и гости усадьбы Вязёмы», «Пушкин в Москве и Подмосковье»), в «Учительской газете» и в других гуманитарных изданиях. Живёт в Москве.
Пока никто не прокомментировал статью, станьте первым

ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ

Мордовина Елена
«Я выхожу за все пределы...». О поэте Юлии Матониной (1963–1988)
Юлия Матонина родилась в Пятигорске. С ноября 1982 года и до трагической смерти 19 сентября 1988 года жила с семьёй на Соловках. Стихи публиковались в газетах «Северный комсомолец», «Правда Севера», в литературных журналах «Аврора», «Нева», «Север». Уже после гибели поэта в Архангельске в 1989 году вышел сборник её стихотворений, следующий – в 1992-м. В 2014 году увидел свет третий посмертный сборник «Вкус заката», где также опубликованы воспоминания о Юлии Матониной.
4489
Мордовина Елена
Соль земли. О поэте Анне Горенко (Карпа) (1972-1999)
Когда едешь на машине из аэропорта Бен-Гурион в Тель-Авив под жгучим летним солнцем, всю дорогу удивляешься, почему в этой безжизненной, на первый взгляд, степи, каменистой пустыне, растут деревья и как миражи возникают созданные людьми островки цивилизации. В знойном воздухе каждая фигура обретает значимость, каждое движение – осмысленно. Quo vadis, человече? – как будто спрашивает тебя эта сухая земля. Кажется, только здесь, в этой суровой израильской земле, в которой каждое весеннее цветение – настоящий праздник, каждое дерево, взращенное человеком – огромный труд, каждое слово – драгоценность, – только здесь может происходить истинная кристаллизация смыслов. Именно сюда сознательно или бессознательно стремилась Анна Карпа, поэтесса, родившаяся в 1972 году в молдавском городе Бендеры.
4466
Геронимус Василий
«Но по ночам он слышал музыку...»: Александр Башлачёв (1960–1988) как поэт-эпоха
Александр Башлачёв (1960–1988) – известный поэт и рок-музыкант. Прожив всего 27 лет, написал в общей сложности сто с небольшим стихов, тем не менее, признан одним из значительных поэтов XX века. В своём исследовании творчества Башлачёва В. Геронимус рассказывает о поэте-романтике, умудрённо-ироничном поэте, о «музыкальном бытии», которое ощущает и воссоздаёт Башлачёв-исполнитель. Автор пытается осмыслить причины столь раннего добровольного ухода поэта из жизни...
3946
Мордовина Елена
Имя звезды, не попавшей в ночную облаву. О поэте Игоре Поглазове (Шнеерсоне) (1966–1980)
В новейшую эпоху моментальных откликов мы немного отвлеклись от того, что действительно составляет сущность поэзии, потеряли из виду то, что текст должен существовать вне времени и пространства. В связи с этим интересна одна история, связанная с ушедшим поэтом Игорем Поглазовым. Жизнь Игоря оборвалась в 1980 году, но только тридцать пять лет спустя, в 2015, на адрес его мамы пришло письмо с соболезнованиями, отправленное Андреем Вознесенским. Чувства матери не изменились со времени ухода сына – и это письмо, опоздав в нашем обыденном времени на тридцать три года, все-таки попало в тот уголок страдающей родительской души, которому предназначалось изначально и над которым время не властно.
3488

Подписывайтесь на наши социальные сети

 

Хотите стать автором Литературного проекта «Pechorin.Net»?

Тогда ознакомьтесь с нашими рубриками или предложите свою, и, возможно, скоро ваша статья появится на портале.

Тексты принимаются по адресу: info@pechorin.net.

Предварительно необходимо согласовать тему статьи по почте.

Вы успешно подписались на новости портала