"
Мордовина Елена 14.01.2021 11 мин. чтения
Рыцарский орден апостола Фомы

(О поэте Вячеславе Памурзине (1983 – 2020))


«Большое видится на расстоянье», как написал безвременно ушедший поэт. И вот ради сохранения хрупкой, стирающейся памяти в 2012 году были задуманы ежегодные чтения памяти поэтов, ушедших молодыми в 1990-е — 2000-е (позже расширили диапазон: «в конце XX — начале XXI веков»). 

Название чтениям «Они ушли. Они остались» подарил поэт и писатель Евгений Степанов: так называлась выпущенная им ранее антология ушедших поэтов. Организаторами стали Борис Кутенков и Ирина Медведева, испытавшая смерть поэта в собственной судьбе: её сын Илья Тюрин погиб в 19. Сразу сложился формат: мероприятие длится три дня, в каждый из которых звучит около десяти рассказов о поэтах, а также доклады известных филологов на тему поэзии и ранней смерти. В издательстве «ЛитГОСТ» в 2016 году вышел первый том антологии «Уйти. Остаться. Жить», включивший множество подборок рано ушедших поэтов постсоветского времени, воспоминания о них и литературоведческие тексты; чтения «Они ушли. Они остались» стали традицией и продолжились в 2019 году вторым томом — посвящённым героям позднесоветской эпохи.

В настоящее время ведётся работа над третьим томом антологии, посвящённом поэтам, ушедшим молодыми в 90-е годы XX века, и продолжается работа над книжной серией авторских сборников.

Теперь проект «Они ушли. Они остались» представлен постоянной рубрикой на Pechorin.net. Статьи выходят вместе с предисловием одного из кураторов проекта и подборками ушедших поэтов, стихи которых очень нужно помнить и прочитать в наше время.


Cреди поэтов встречаются люди, которых смело можно назвать верными последователями апостола Фомы. Апостола, который отсутствовал при первом явлении Иисуса Христа после Воскресения из мертвых и который, узнав от других апостолов, что Иисус воскрес, промолвил: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в рёбра Его, не поверю». Эти поэты поверяют реальность на прикосновение, на разрыв, на прочность, их можно было бы назвать самыми неверующими из всех христиан, но они, на самом деле, самые преданные и самые восторженные и именно они, эти удивительные люди, в конечном счете, действительно верят в физическую реальность Христа и в реальность его Воскресения – если уже поверили. И во что бы то ни стало желают, чтобы Бог в ответ тоже верил в них.

Как поверил Бог опять не в того Фому,
Так теперь Фома никак не поверит в это.

(«Непогожий край и хата моя впритык...»)

Таким поэтом, безусловно, является и Вячеслав Памурзин, и не зря образ апостола Фомы появляется в его текстах, и именно поэтому в его стихах столько недоверия к миру, именно поэтому он постоянно испытывает на достоверность окружающую действительность и сверяет ее со своим внутренним «героическим», «мифическим» камертоном.

Вячеслав Памурзин родился в 1983 году в Москве, окончил Московский авиационный институт, факультет прикладной механики, работал по специальности в НИИ Точных Приборов. Был участником творческого объединения «LITO.МОСКВА», учился в Литературном институте имени Горького. В 2018 году в издательстве «Стеклограф» вышел его первый и пока единственный поэтический сборник «Мертвая петля Веселого Роджера».

Исчерпывающе о самом Вячеславе можно прочитать в статье доцента, руководителя семинара поэзии Литинститута Сергея Арутюнова, с которым поэта связывала не просто дружба, но и, если так можно выразиться, существование в общем текстуально-идейном пространстве.

Героика Памурзина – это героика человека, рождённого и выученного быть героем, но отчаявшегося и потерявшегося в обыденности. Конечно, герой в его персональном эпосе – это герой с поправкой на время, на поколение – неважно, «наш» ли это Электроник или «их» второй Терминатор. Осознание того, что в обыденной реальности героем ты не станешь, одинаково больно бьёт по самолюбию личности, призванной быть героической.

никогда, человек, не станешь ты электроником,
сколько перхоть ни стравливай, сколько курить ни бросай.

(«Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании...»)

В обречённом пике пропорхнули качели крылатые,
поднимая в районе крушения ядерный гриб.
Полыхнуло над теменью, как во втором «Терминаторе»

(«Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании...»)

Это детству на смену пришла твоему безударному
вскипятившая мрак «череда одинаковых дней».

(«Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании...»)

Тусклая реальность, в которой, взрослея, приходится существовать, постепенно затягивает, и герой превращается в обывателя:

обыватель — как есть обыватель
я в кругу обывательских спин
выхожу чтобы не обблевать их
и откуда во мне столько сил

(«неужели — как есть неужели...»)

Затем – в озлобленного обывателя:

И ползёт изнурённое солнце по крышам окраины,
и вздымается ядерный гриб, и краснеет напалм.
В это сонное пекло тебя в одиночку отправили,
и никто не хватился, когда ты бесследно пропал.

(«Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании...»)

Несостоявшийся герой, осознавая происходящее, тщетно пытается найти этому оправдание:

Как будто бы находишь оправданье
Тому, что нехорош и некрасив,
Незваный гость, бесчисленный татарин.

(«Чего-то там себе вообразив...»)

Он чувствует себя «На стороне «не наших» и «не ваших», / Среди людей, не ждущих никого, / И никого, тем более, не звавших» («Чего-то там себе вообразив...»), болтается «взад-вперёд на пинболе сабвея» («Громоздя одинаковых дней череду...»), «в неуютном сне, как будто в чужом дому» («Непогожий край и хата моя впритык...»), погрязая «в дидактическом самокопании» («Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании...») и «расставляя по этикеткам алкогольные каталоги» («Неединственным, повторимым...»), в неуютном мире, где повсюду «морозный кокаин метёт из решета» («Гори оно огнём — покайся, бедолага...»).

Начинает ненавидеть родную столицу:

Я навеки тебя забаню,
Дорогая моя столица.

(«Кто про что, а вшивый про баню...»)

Бутиков кружевные марши
Вдаль по площади нелюдимой
Впали в чёрные Патриарши —
Светлой памяти талой льдиной.

(«Кто про что, а вшивый про баню...»)

Доходит до скептического отрицания, высмеивания самой поэзии и ее жалких носителей:

уже не имеет значения —
кто её автор, девочка или мальчик,
взрослая самка поэта или самец

(«Говорят, что поэзия...»)

При этом в глубине души оставаясь нежным, трепетным и глубоким поэтом почти Серебряного века:

Расставайся, не расставайся —
Не раскаешься ни о ком.
Лишь цветы в азиатской вазе
Задыхаются табаком.
Этот жуткий букет магнолий,
Предназначенный «той одной»,
Не подаренный ни одной и –
«Не разлуки тому виной...»
Это годы твои грехами
Прожигания и простуд.
Это ты — неживой гербарий.
А цветы до сих пор цветут.

(«Расставайся, не расставайся...»)

Что в итоге заставляет его бросить вызов. Поэт и герой идет ва-банк, сам в любой ситуации нарываясь на опасность.

главное вовремя остановиться
либо готовиться выйти в ва-банк
бесповоротная асталависта

(< АСТАЛАВИСТА >)

Засеяв пулями войну,
Раскаты слушай.
И всё-таки оставь одну.
На всякий случай.

(«Теперь доволен, генерал...»)

Последователи апостола Фомы – они такие: странные люди, иногда им надо разрушить себя до основания, чтобы почувствовать, как Господь их воскрешает к жизни, вкладывает пальцы в их раны и заживляет их.

Они предчувствуют смерть, иногда даже ищут и призывают ее (но в надежде на воскрешение, не иначе) – и уже не могут остановиться в этом макабрическом танце.

У выбитой мишени ростовой,
Чей силуэт прицелом не опознан,
Что быть могло необщего с тобой? —
И думать поздно, и не думать поздно.

(«Всё также не ко времени, когда...»)

Только рухнет зима в затылок
Пьяной в дым ледяной дубиной

(«Кто про что, а вшивый про баню...»)

Дорогу в никуда — осилит не идущий,
И зябко до утра в метели гробовой
По сумеркам гадать, как по кофейной гуще,
Которая беда накроет с головой.

(«Гадали по руке и голода искали...»)

Кто про что, а вшивый про баню —
Клянчит смерть...

(«Кто про что, а вшивый про баню...»)

И как апофеоз всего этого движения к смерти – точнее, жажды испытания смерти на прочность («Смерть, где твое жало?» – впрочем, это уже апостол Павел) – горько и отчаянно звучат следующие строки:

Вас приветствует пятый автобусный морг.
На куске оргалита читается: «В морг».
Часто пишется — в парк, а читается — в морг,
будоража в груди жутковатый восторг.

(«Что стоит и стояло за этим за всем...»)

К сожалению, единственное, в чем нет сомнения у отчаявшегося рыцаря ордена Сомнения:

Все вещи по местам, лишь нет одной крупицы —
Сомнения, что жизнь напрасно прожита.

(«Гори оно огнём — покайся, бедолага...»)

Но если верно то, что написано у Иоанна Богослова в Апокалипсисе, и все мы в итоге воскреснем, то такие «рыцари ордена апостола Фомы» и будут первыми, кто воскреснет из мертвых – поэты и почти святые, которым важно убедиться в телесности происходящего, поверить в исключительную материальность жизни, которые первыми способны будут ощутить плоть воскресшей жизни под своими пальцами. И эти отчаянные и отчаявшиеся первыми предстанут, как говорил товарищ Мариенгоф, «в виде... менее смертном».


Стихи[1] Вячеслава Памурзина:

the flaming corpses

вот так родился человек и умер
ни бумер по нему ни антибумер
уж не сыграют – ни эдита пьеха
ни три аккорда хриплого морпеха

а был всего лишь мальчик из тамбова
любил нью-йорк и ничего такого
ходил он тихим каспером из мульта
и также тихо умер от инсульта

и был другой – неведомый сусанин
писал жи-ши как древние писали
животное в бобруйск писал как в дале
но правила его не оправдали

и третий – строил точные эпюры
оттачивал гармонию де-юре
но обналичив алгебру де-факто
скоропостижно умер от инфаркта

ни дна как говорится ни покрышки
ушли как говорится в мир иной
поэты б*я крылатые мальчишки
мне нравится что вы больны не мной

***

скрюченный двор словно в кривом окне
ловит корявым ртом дождевую воду
ни огонька ни изнутри ни извне
сотен ночных кошмаров гнилого сквота

дни в круговерти бешеной пустоты
ночи в огне и агонии красных маков
слёзы ползли каплями кислоты
выжгли глаза тысячи звёзд из мрака

чёрным котом укрылся в густой волне
чья красота и веща и златокрыла
и до утра в смирительной тишине
комом в груди мутная мгла застыла

в мороке стен в пепле его тепла
снял с поводка сумрачный рабовладелец
морфий помог и бессонница тоже прошла
спал как убитый
младенец

2019

* * *

Гадали по руке и голода искали
От линии судьбы до эрогенных зон.
Любовь до гроба, как больница в зазеркалье –
На миллион слепых один и тот же сон.
Страшилка табака, навыворот загадка,
И хочется чудес – да нету решета,
И жизнь – величина иного беспорядка,
Постольку удалась, поскольку прожита.
Слепить покровом век белёсые ожоги
Любимая моя не подойдёт ко мне.
Ей тоже снятся сны – их обжигают боги
В горниле облаков на ледяном огне.
Дорогу в никуда – осилит не идущий,
И зябко до утра в метели гробовой
По сумеркам гадать, как по кофейной гуще,
Которая беда накроет с головой.

2011

* * *

Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании,
на музейном учёте до времени не состоя.
Ты весьма преуспел в дидактическом самокопании,
в остальном примитивен, как вся фонотека твоя.

Неэпически маешься между глотком «Арсенального»
и дебильным азартом вселенский снискать геморрой.
От совковой манеры латентного пассионария
тяжело отвыкать, вообще не втыкая порой,

что учившийся доблести лишь по амберовским хроникам
и пиратским кассетам, где ниндзя вопили «банзай!» –
никогда, человек, не станешь ты электроником,
сколько перхоть ни стравливай, сколько курить ни бросай.

Ты как был Говноешкиным, жалким худым Говноешкиным,
на арбатских задворках под Джека-из-Тени кося,
так и всё, что ты вышел умишком своим говноешкиным –
говноешкин кафтан, сколько ты ни вы***вайся.

В обречённом пике пропорхнули качели крылатые,
поднимая в районе крушения ядерный гриб.
Полыхнуло над теменью, как во втором «Терминаторе»,
и напалмом взвилось по развалинам памятных глыб.

Это детству на смену пришла твоему безударному
вскипятившая мрак «череда одинаковых дней».
И в смятении тщетно взывая к небесному бармену,
ты тупишь перед фактом, что нахер запутался в ней.

Или ёжась под утро с похмелья хромого и зябкого,
в ожидании гостя с секретным пакетом вина
вспоминаешь угрюмо, чего там ещё накозявкала,
формулируя в муках «причины развода», жена.

Без пятнадцати восемь приспело идти за чекушкою
в угловой минимаркет со всей колдырнёй по росе.
А ведь так и не трахнул носастую стерву Кукушкину –
как назло, тот единственный случай, что был не как все.

Ей нескучно теперь, отпуская бухло за наличные,
врачевать синяки под глазами у хмурой страны.
И сбредаются бывшие двоечники и отличники,
на крыльце минимаркета все беспробудно равны.

И ползёт изнурённое солнце по крышам окраины,
и вздымается ядерный гриб, и краснеет напалм.
В это сонное пекло тебя в одиночку отправили,
и никто не хватился, когда ты бесследно пропал.

2014

***

Не приставай с расспросами – чего
так долго не звоню, куда пропал?
Пять столбиков за месяц накропал,
а ведь бывало – вовсе ничего.

А ты уж сразу – «долго не звоню».
Пять столбиков мои, представь себе,
не то, что о тебе – не о тебе,
скорее, позвоню – не позвоню.

Представь себе вселенскую тоску,
с которой инженер НИИТП,
пройдя АСКП и КПП,
терзает изнурённую строку.

Представила? – сиди и представляй.
Пять столбиков не терпят суеты.
Я позвоню когда-нибудь, но ты
с расспросами ко мне не приставай.

***

а за всем за этим стоит работа
                               Денис Новиков

Что стоит и стояло за этим за всем –
остопиз**ло Авессалому совсем.
В тихом омуте демисезонной хандры
потускнели глаза, поредели хайры.

Только вертится головоломная боль –
он с порога берёт направление вдоль
эстакады огней и вечерних шалав,
говнодавы решительно зашнуровав.

Голосуя на трассе, садится в салон
золотого Икаруса Авессалом,
где в компании девок и пары поллитр
онемело вжимает педаль Ипполит.

Впереди, как в печи закоптелой, черно
меж лучинами фар. – Ничего, ничего –
под Калугой взлетим, – говорит Ипполит,
за стекло приспосабливая оргалит.

Вас приветствует пятый автобусный морг.
На куске оргалита читается: «В морг».
Часто пишется – в парк, а читается – в морг,
будоража в груди жутковатый восторг.

И впивается Авессалому в висок:
«я в весеннем лесу пил берёзовый сок» –
и он тоже клюёт из горла за весну,
бессловесно, как рыба глотает блесну.

Прямо в глотку всыпая комок за комком,
будто кубики льда с силикатным песком.
И волной накрывает его тишина,
как большим одеялом родная жена.

Ничего, ничего – над Калугой взлетим, –
лакируя «Завалинкой» азалептин,
в тишине утешается Авессалом,
только эхом в себе отзываясь самом.

2015

* * *

не было бы горя да несчастье помогло
кто на дольнем поприще судьбу ни проклинал
времена меняются как цифры на табло
счёт уже неравный впереди полуфинал

пристальному взгляду уготовленный пейзаж
разговоры в рюмочных стихи по вечерам
что потом забвению из этого предашь
память переменная для всех величина

город на неве запечатлённый на смартфон
но его свидетели остались несняты
только в мелодраме где софиты с трёх сторон
не по-настоящему разводятся мосты

город на неве лишь утешительный предлог
клятвенных зароков неоплаченный кредит
в каменный капкан воспоминаний и тревог
не спеши любимая там всё ещё дождит

2019

***

Непогожий край, и хата моя впритык,
Злополучный вид, и окна выходят боком,
Вековой бедлам, к которому я привык,
Потому что быть не трудно, когда не богом.
Если сам грешил, что дело моё – труба,
По душе ли, нет, себе выбирая снасти,
То поди ты знай, кто плотник, а кто рыбак,
Золотых ли дел ты или заплечных мастер.
Отвела труба, я был на седьмом краю
От кривой любви с нелёгкой моей свободой.
Мне один дурак поведал, что я творю,
Я в глухом раю – один не в ладах с погодой.
В неуютном сне, как будто в чужом дому,
Я взвожу глаза, от боли не взвидя света.
Как поверил Бог опять не в того Фому,
Так теперь Фома никак не поверит в это.

ЗНАКОМЫЙ

На хэппи-завтраке в Макдоналдсе
Прохладный новенький кондей
И трезвенников держит в тонусе,
И как бы всё как у людей.
 
Недалеко, под сенью лиственниц,
Под гвалтом городских утех,
Томится погребок милиции
И молкнет незаконный смех.
 
И по утрам, тенями мрачными,
Размяв китайское тряпьё,
За насыпью стоит с собачками
Косноязычное бычьё.
 
В проулке с заводскими мачтами
Уж слышен поднебесный мат,
И труб ремонт, ещё не начатый,
Вползает в скверика квадрат.
 
И по утрам – проснись и вешайся,
Урвав еды в вощёный лист,
И всухомятку не наевшийся,
Как мерзок я и неказист.
 
А слева, у дверей с табличками
Туристы бодрые галдят,
Какой-то трезвенник улыбчивый
Молчит, упёртый негодяй.
 
И по утрам, спонтанной придурью
На фоне менеджерских рях,
Мужской затылок, гладко выбритый,
Застыл как вкопанный в дверях.
 
И быстро, прошмыгнув меж трезвыми,
Мы по случайности, вдвоём,
Давясь ухмылками скабрезными,
На задней лестнице встаём.
 
И «примку» с дембельскими байками
Стоим, придирчиво цедя.
Кепарик на подкладке байковой
Готов ответить за себя.
 
И с очевидным отвращением,
Смотря на рацию с ремнём,
Не вижу смысла ни в общении,
Ни гомосапиенса в нём.
 
Как будто доблесть бесполезная
Скакать, не выпив с бодуна, –
Моя высокая поэзия
Ему и нахер не нужна.
 
Кепарик, за ухо заломленный,
Как астролябия ослу,
Служивший где-то за Коломною,
Теперь освоил и Москву.
 
В моём подгузке зреет паника,
С народом связь мою поправ.
Но ты не прав, охранник паркинга,
Не знаю в чём, но ты не прав.
 
2012
 
* * *
 
Суровый Дант не презирал сонета –
Спасибо Пушкину за это.

А Мандельштам не презирал Цветкова –
Он попросту не знал такого.

А я сижу и тягостно зеваю –
Я тоже их не презираю.
 
road qualmishness

Дмитрию Плахову

по леву руку шаурма
по правую – шаверма
я тоже не сошёл с ума
мне холодно и скверно

куда там красные огни –
официальным мужем
куда там мужем – просто ни
кому уже не нужен

и не понравлюсь никому
и не дадут наверно
по леву руку шаурму
по правую – шаверму

но на огонь и сучий треск
ни звука не отвечу
я буду сумрачен и трезв
и вечен
 
* * *

сначала да потом ещё раз нет
когда существовал размен монет
по пятаку разменивали двадцать
сначала нет потом ещё раз да
производя расчёты на раз-два
в календарях как дротиками в дартсе

я выбивал некрасное число
мне день за днём ни разу не везло
на эти сметы дротики и суммы
сначала пан потом опять пропал
на все четыре лёгок наповал
скрепя заветы родины безумной

сначала победитель и герой
и год за два и гром и пир горой
и трын-трава и волны у причала
потом отпетый памятью зоил
ещё раз нет никак я не забыл
ещё раз нет истории сначала

* * *

Четвёртые сутки звонит приснопамятный колокол.
Прошли и гулянка, и пьянка, и пьяный дебош.
Плохая примета – в лесу повстречаться с наркологом,
Терзаясь вопросом, с чего начинается ЗОЖ.
 
Мы всё это дело ещё в девяностых проехали.
Среди алкашей и воров закалились тогда.
Под пиво грызём, как орешки, гепатопротекторы.
Что, доктор Пилюлькин, дремучая ты борода?
 
Не впрок твой суровый горчичник в отцовской портянке –
Кто пил очиститель, того просто так не возьмёшь.
Со смертью в кармане идущим от пьянки до пьянки –
Хоть в омут, хоть в пекло – и это не праздный пи***ж.
 
Как жопу ни мучай – не прёт философская лирика,
До самого Фета мутит и воротит от рифм,
Когда ты едва ли наскрёб на четыре фунфырика,
И светит бодун, невъе**ческий, как логарифм.
 
За этим и надобно высшее образование,
За этим и стоило выйти на красный диплом,
В учёную степень своё возвести основание,
Чтоб тихо, но гордо скоблить по асфальту е*лом.
 
Что, доктор Пилюлькин, полечимся, что ли, касторкой?
Глядишь, нарихмуем какой-никакой хэппи-энд.
А кто не дождался сегодня повестки из морга –
В родной диспансер, как на праздник идут в Диснейленд.
 
2020
 
Колыбельная для Леночки
 
Спи, моя хорошая, всё прошло.
Тени рощ берёзовых наших дней
Листьями осенними занесло,
Тропы стали дикими, даль больней.
 
Спи, моя заветная, этот мир
Нас с тобой не стоит, не умея ждать.
Каждое мгновение, что вместе мы –
Лучше, чем желание загадать.
 
Спи, моя небесная, свет погас
Каждой малой звёздочки вперечёт.
Темнота кромешная, но у нас
На ладошке теплится светлячок.
 
Спи, моя любимая, будет явь
Лучше сна, но я тебя не бужу.
Чем разбитой лодкою – лучше вплавь.
Потому, что за руку я держу.
 
2020

[1] Обсценная лексика в стихотворениях Вячеслава Памурзина заменена точками в соответствии с законодательством РФ.

#Они ушли. Они остались
Автор статьи:
Мордовина Елена. Писатель, переводчик, литературный редактор. Заместитель главного редактора литературного журнала «Крещатик». Редактор издательства «Каяла». Рассказы издавались в журналах «Крещатик», «Голоса Сибири», «Венский литератор», «Зинзивер», сборниках «Странности передвижений» (Алетейя, СПб., 2007), «Антология странного рассказа» (Фолио, Харьков, 2013) и др. Автор нескольких книг прозы, среди которых: «Восковые куклы» (Алетейя, СПб, 2010), «Баланс белого» (Каяла, Киев, 2016), «Призрак с Лукьяновки» (Каяла, Киев, 2017).
комментариев
Вам также может быть интересно
  • «Прочь, медный маятник последних часов...»: о поэте Константэне Григорьеве

  • «Вот хороший сюжет для Босха...». О поэте Арсении Бессонове (1981 – 2005)

  • «Внутри коня горят библиотеки!». О поэте Романе Тягунове (1962-2000)

  • «Кто-то небритый, в похмельной и божьей печали...». О поэзии Тараса Трофимова (1982-2011)

  • Одиночество человека во вселенной. О поэте Геннадии Чернецком (1984 – 2021)

  • «Новые вселенные рубя топором...»: о поэте Геннадии Лукомникове (1939 – 1977)

Хотите стать автором Литературного проекта «Pechorin.Net»?
Тогда ознакомьтесь с нашими рубриками или предложите свою, и, возможно, скоро ваша статья появится на портале. Тексты принимаются по адресу: info@pechorin.net. Предварительно необходимо согласовать тему статьи по почте.

Хочу быть в курсе последних интересных новостей и событий!

Подписываясь на рассылку, вы даете свое согласие на обработку персональных данных, согласно политике конфиденциальности.