Мытарства русского Гамлета. О поэзии Максима Уколова (1966-2001)

24.01.2022 9 мин. чтения
Геронимус Василий
Сибирский поэт Максим Уколов (1966-2001) – представитель «новой волны традиционализма 90-х». В то же время автор статьи Василий Геронимус заключает, что М. Уколов был «уникальным поэтом, творчески самостоятельным традиционалистом», миновавшим любые влияния: «...ритмическая дисциплина поэзии Максима Уколова доведена до такой филигранности, до такого литературного блеска, что она несёт в себе и нечто родственное художественному эпатажу, почти авангардное».
Мытарства русского Гамлета

О поэзии Максима Уколова (1966-2001)


«Большое видится на расстоянье», как написал безвременно ушедший поэт. И вот ради сохранения хрупкой, стирающейся памяти в 2012 году были задуманы ежегодные чтения памяти поэтов, ушедших молодыми в 1990-е — 2000-е (позже расширили диапазон: «в конце XX — начале XXI веков»). 

Название чтениям «Они ушли. Они остались» подарил поэт и писатель Евгений Степанов: так называлась выпущенная им ранее антология ушедших поэтов. Организаторами стали Борис Кутенков и Ирина Медведева, испытавшая смерть поэта в собственной судьбе: её сын Илья Тюрин погиб в 19. Сразу сложился формат: мероприятие длится три дня, в каждый из которых звучит около десяти рассказов о поэтах, а также доклады известных филологов на тему поэзии и ранней смерти. В издательстве «ЛитГОСТ» в 2016 году вышел первый том антологии «Уйти. Остаться. Жить», включивший множество подборок рано ушедших поэтов постсоветского времени, воспоминания о них и литературоведческие тексты; чтения «Они ушли. Они остались» стали традицией и продолжились в 2019 году вторым томом — посвящённым героям позднесоветской эпохи.

В настоящее время ведётся работа над третьим томом антологии, посвящённом поэтам, ушедшим молодыми в 90-е годы XX века, и продолжается работа над книжной серией авторских сборников.

Теперь проект «Они ушли. Они остались» представлен постоянной рубрикой на Pechorin.net. Статьи выходят вместе с предисловием одного из кураторов проекта и подборками ушедших поэтов, стихи которых очень нужно помнить и прочитать в наше время.


Истинная поэзия нередко сосуществует в едином языковом поле с неравными или даже противоположными ей видами жизнедеятельности. Например, классической поэзии сопутствует создание текстов и синтез явлений мира, тогда как филология нацелена на анализ текстов – нечто, прямо противоположное синтезу. Однако за указанными данностями, которые остаются сами собой ясными, кроется и нечто не самоочевидное: филологическая выучка иногда всё же определяет систему критериев, систему внутренних координат поэта и, в конечном счёте, мотивирует его высший камертон.

Как ни парадоксально, истинная поэзия не может быть исключительно «правильной», не может сводиться к системе соблюдённых автором критериев или попросту правил. Она несёт в себе нечто такое, что преобразует и, более того, преображает правила, и всё же они нужны поэту хотя бы для их творческого преодоления.

Так состоялась и судьба поэта Максима Уколова. Десять лет жизни он посвятил гуманитарному образованию, с 1983 по 1993 годы поэт учился на филологическом факультете Кемеровского Государственного университета. Поэзия Уколова не просто традиционна, а если можно так выразиться, демонстративно и вызывающе традиционна. Как ни парадоксально, ритмическая дисциплина поэзии Максима Уколова доведена до такой филигранности, до такого литературного блеска, что она несёт в себе и нечто родственное художественному эпатажу, почти авангардное.

Речь идёт не только о безупречной – без малейших сбоев – версификации, не только о безукоризненной рифме (столь редкой в наши дни). Показательна и поразительна также безупречная синтаксическая ясность Уколова, усиленная анафорами (ритмико-синтаксическими повторами) и внутренними рифмами – стройными синтаксическими фигурами, которые как бы подчёркивают классическую метрику.

Уколов пишет:

Этот блюз, конечно, плюс
К нестареющей пластинке.

И пластинка тоже плюс
К атмосфере вечеринки.

Разумеется, здесь присутствует нечто большее, чем просто выдержанный метр: безукоризненная ритмическая повторяемость и в то же время почти вызывающая ритмическая ударность.

За словом «плюс», на которое сделано смысловое ударение, поэтапно следует и нечто противоположное:

Вечеринка тоже плюс
В моей жизни холостяцкой.

Ну а жизнь – она есть жизнь.
Минус я. Плюс-минус Датский.

За контрастной симметрией плюса и минуса угадывается вечное гамлетовское «Быть или не быть», а также живое авторское ощущение некоторой избыточности и даже пошлости тотального позитива. По логике стихов Уколова он должен быть уравновешен свободой, одиночеством и ощущением боли, без которого невозможна и любовь.

Максим Уколов на современный лад являет классический гамлетовский архетип вечного блуждания. Однако он, как это ни парадоксально, является в неких почти современных смысловых координатах. Как яркое явление поэзии 90-х (не только по времени, но и по эпохальной сути) Максим Уколов приходит на смену русским концептуалистам – Пригову и Рубинштейну. Оба они – быть может, не столько по срокам написания своих текстов, сколько по духу – выразили настроения и чаяния интеллигенции конца 80-х годов. Вот эта разница между литературными эпохами, которая измеряется, быть может, несколькими годами, поразительна! Пригов и Рубинштейн отобразили пору имперского кризиса, которая влекла за собой и попытку создания совершенно нового типа поэзии, радикально неравного тому типу поэзии, который сопровождал имперский космос в пору его цветения. Вот откуда является особая поэтика социального поведения в творчестве Дмитрия Пригова и поэзия на каталожных карточках Льва Рубинштейна. Новая эпоха в принципе не могла не породить новый тип литературы.

Однако на протяжении 90-х неизбежно выясняется, что мы имеем дело с причудливыми метаморфозами одной страны, а не переселяемся на некую радикально новую поэтическую планету, которой грезил, например, Пригов – автор остроумных инсталляций. 90-е годы отдалённо предвосхищают то состояние страны, которое мы наблюдаем сегодня, разумеется, не в смысле оценок «хорошо»/«плохо». Просто в 90-е и далее подтверждается пословица «Ничто не ново под луной».

Тогда-то и является в отечественной поэзии новая волна традиционализма, которую отнюдь не в последнюю очередь иллюстрирует творчество Максима Уколова. Его, если так можно выразиться, вызывающая правильность эпохально мотивирована, вызвана к жизни нервом современности. Вот почему гамлетовские шаги Уколова (при всём своём, казалось бы, традиционализме) не имеют ничего общего с литературным эпигонством. Едва ли будет натянуто говорить об Уколове как о Гамлете 90-х, похожем и непохожем на свой литературный прототип.

Уколову счастливо удалось избежать и влияния Бродского, который был продолжателем традиционной петербургской поэтической культуры, лично общался с Ахматовой и многое у неё творчески перенял. Казалось бы, перед Максимом Уколовым была открыта вакансия литературного наследника Бродского – и всё же Уколов избирает свой неповторимый путь. Принципиально отнюдь не только то, что Максим Уколов отказывается от намеренной интонационной неровности Бродского, призванной оживить и модернизировать классическую силлабо-тонику. Не менее принципиально то, что Уколов минует школу английской метафизической поэзии, которую являл английский поэт епископ Джон Донн, видный представитель позднего средневековья, а также традицию американской поэзии минувшего века, представленную Робертом Фростом, которому довелось родиться в конце XIX века. Эти имена предопределяют поэтическую космологию Бродского, тогда как Уколов сохраняет лирически камерное начало в поэзии и литературным учеником Бродского не становится, хотя к такому ученичеству, казалось бы, располагает традиционализм Максима Уколова.

Покажите нам сегодня поэта-традиционалиста, который не испытал бы на себе тотального влияния Бродского! Таким уникальным поэтом, творчески самостоятельным традиционалистом является Максим Уколов.

Зато на байроновский лад вечного скитальца Уколов воссоздаёт русский Север. Не случайно поэтическая судьба нашего героя связана с Кемерово. В стихотворении «Marine» он пишет:

Мы чёрт-те чем оторваны от мира.
Мы чёрт-те кто. Мы чёрт-те знает где.

Вечные байроновские блуждания, замысловатые путешествия, – всё это в данном случае связывается с исторической обстановкой 90-х годов и звучит современно. Поэт пишет о бытии, в которым утрачены привычные координаты, а значит, жизнь можно начать словно с белого листа. А можно и освоиться в новой реальности.

Поэт пишет:

Мы здесь определились. И отсюда,
Где рыбья кровь сильней, чем кровь родства,
Уходит в море новая иуда,
Чтобы продать по-своему Христа.

И всё же лирический финал произведения свободен от некоей тотальной безысходности; Уколов пишет:

Но, надевая чистую рубашку
И сразу выходя из всех дверей,
Я не забуду эту землю, Машка,
Я помню, чем обязаны мы ей.

Чистая рубашка – новое начало – мыслимо и чёрт-те знает где – в таинственных нетях, в которых порой ощущает себя Максим Уколов.

Ритмическую стройность, синтаксическую ясность поэзии Уколова можно уподобить безупречному фехтованию, однако порою за ним является реальная кровь, а не только исключительное мастерство литературного виртуоза.

Стихотворение Уколова «По чему я пишу» содержит скрытый, но узнаваемый рефрен, как бы заданный в заглавии. В первых строках стихотворения читаем:

Я пишу стеклорезом
По скрижалям.

Современность этого стеклореза несколько парадоксально и в то же время творчески органично сочетается с безупречной ритмикой, спутницей традиционализма. Ритмика произведения подкрепляется анафорами (синтаксическими повторами); автор словно поясняет чем и по какому материалу он работает:

Железом
По осьмушкам блокнотным,
По линеечкам нотным,
По тетрадкам учебным,
По рецептам никчемным,
По вечерним салонам,
По своим эталонам...

В лирическом финале поэт как бы проговаривается: за безупречной симметрией проступает реальная боль, спутница асимметрии.

Я пишу по тебе.
Я пишу по себе.
И конечно, грешу,
Потому, что пишу
По душе. Стеклорезом.
Оставляя порезы.

Стеклорезу, который был упомянут автором ранее, соответствует тот лирический рефрен, который неожиданно побуждает поэта перейти от симметрии и меры к непреднамеренному смещению в сфере симметрии, к трагическому сдвигу в упорядоченном бытии.

Совершенно по-иному, но также неожиданно и одновременно – также внутренне мотивировано мотив крови является в стихотворении «Импрэшн». Оно содержит своего рода сюжетную завязку:

Завтра моя стая улетает. А денег на билеты не хватает.
И я брожу один в билетном зале на каком-то узловом вокзале.

Далее является мысль о том, что поэт – не совсем человек, и ему потребна некая неземная пища, а не только еда, которая поддерживает силы тела:

В этом мире я живу на сыре, на траве, на карте в рукаве...

Из этой простой максимы является ошеломляющее умозаключение:

Как назло мои занятья шире, чем пропажи в вашем багаже.
Ваши «мани» на моём кармане. В воровстве так много простоты.

Поэт констатирует, что его душа шире души некоего среднестатистического человека, хотя кошелёк поэта неизменно у́же его души. И воровство становится своего рода формой восстановления высшей справедливости. В стихах Уколова она фактически противопоставлена формальной справедливости.

Уколов тяготеет к этическому парадоксу, он – пусть и в шутку – этически обосновывает то, что в общепринятом смысле этически спорно, чтобы не сказать – табуировано.

Разыгрывая вечного Робин-гуда на современный лад, поэт заканчивает некоей трагически-примирительной нотой: все мы на земле равно уязвимы.

А потом бок о бок мы под Богом, истекая соком. На ноже.

Звуковая симметрия бока и Бога, иначе говоря, ассонанс контрастно оттеняет нож, подобный стеклорезу из стихотворения Уколова «По чему я пишу». Подобно стеклорезу нож в его же стихотворении «Импрэшн» знаменует живую боль, которая является едва ли не в контрасте, но одновременно и в тождестве с безупречным искусством фехтования.

Одной из инвариантных смысловых фигур поэзии Уколова является некий сдвиг: за доведённой до совершенства пластикой фехтования неожиданно проступает кровь...

Соотносительность фехтования как сферы пластической симметрии и крови в творчестве Максима Уколова родственна контрастной соотносительности жара и холода. В стихотворении «Падает снег...» поэт пишет:

Ты завернулась в шаль.
А я надел шинель

И скорый поезд вдаль,
А может быть, в метель.

Разгорячённое движение поезда в данном случае и контрастирует с метелью, и вторит ей. Вечные коллизии – например, байроническая неприкаянность поэта – являются у Максима Уколова на особый сибирский лад. (Напоминаем, судьба Уколова связана с Кемерово; поэт родился в городе Прокопьевске Кемеровской области).

Едва ли мы вправе неосторожно касаться литературоведческим скальпелем причин и характера раннего ухода поэта в мир иной. Максим Уколов прожил совсем не долго, он родился в 1966 году и покинул этот мир в 2001.

Однако, выражаясь современным языком, Уколов оставил нам своего рода месседж, поскольку эпоха, когда он творил, исподволь предваряет наше время. И сегодня, словами поэта, мы подчас ощущаем себя чёрт-те знает где, имя Максима Уколова – это яркое литературное имя, которым хочется аукаться в трагическом хаосе бытия.


Максим Уколов родился 9 мая 1966 года в городе Прокопьевске Кемеровской области. С 1983 по 1993 годы учился на филологическом факультете КемГУ.

Победитель первого городского состязания молодых поэтов (Кемерово, 1994). Участник поэтических фестивалей в Санкт-Петербурге. Автор книги «Короче говоря» (1995). Скончался в 2001 году. Посмертно вышла книга стихов «Плюс-минус Я» (2004). В 2007 году в Великобритании вышел сборник стихов М. Уколова в переводе на английский язык (в числе сборников пяти лучших поэтов Сибири). Группа, посвящённая поэту в ВК.


Стихи Максима Уколова:

 
***
 
Девушки плачут березовым соком.
 
А я говорю электрическим током
О чем-то безумном, высоком, жестоком.
И тысячи истин взрываются соком.
И сок отправляется в путь по истокам.
И я говорю электрическим током.
 
И девушки плачут березовым соком.
 
А я говорю электрическим током
Безумно жестоким, классическим слогом.
Общаясь как с равным и с чертом, и с Богом,
И новым Иудам, и новым пророкам,
И вам говорю. Электрическим током.
 
И девушки плачут березовым соком.
И я – говорю!
 
***

Я начал говорить лишь к тридцати годам.
Но то, что я скажу, пойдет по проводам,
И будет повторяться по складам,
По всевозможным числам и родам.
 
А если вдруг поймет меня не всяк,
То запишите, что за мной косяк.
 
А если вдруг поймаете на лжи,
То можете бросать в меня ножи,
         гроши,
         гармошки,
         брошки,
         помидоры,
         косые взгляды,
         мата этажи
(и в этом деле я даю вам форы).
 
Оглавление

Первую не надо
Вторую тоже не надо
А третью запиши
А следующую не надо
И следующую не надо
И следующую
И следующую
А следующую запиши
Осколки
И следующую
А следующую запиши обязательно
А следующую не надо
По чему я пишу?
Импрэшен
Импрэшен
Импрэшен
И следующая
И следующая тоже
Примечание
А следующую запиши
Продавщице из книжного магазина
Запиши обязательно

ЭЛЕКТРОПЛИТА

Включите на «один» и ждите до седин.
Переключи на «два», и год пошел за два.
Замри на цифре «три» и внутрь посмотри.
Включите на «четыре», ходите по квартире.
Переключи на «пять». И вот один опять.
 
***
 
...А мы на кухне собирали самолет,

Хотя не знали, как отправиться в полет.
 
Хотя мы знали много умных гитик,
И каждый был вполне серьезный критик,
Вполне сложившийся к ошибке аналитик,
К открытию готовый теоретик
И, в общем-то, готовый винтик-шпунтик.
 
Мы собирали самолет сначала.
Потом ты ни за что не отвечала.
 
***
 
Жаль, что ты забыла обо мне.
И меня несут в Бюро находок.
 
Позывные на чужой волне,
Как сигнал с потопленных подлодок,
До тебя доходят обо мне.
На войне как на войне вдвойне.
И вдвойне одна в часы открытий –
Трещины, ползущей по стене
Гроздью грез и цепью без событий,
Градом слез, который истребитель
До тебя доносит обо мне, –
Ты лежишь в кровати, как на дне.
Вся в огне. От непрочтенных писем,
Что тебе доносят обо мне
Птицы по своим каналам лисьим.
 
Этих писем, как Бюро – находок,
Ты не ждешь с потопленных подлодок.
 
***
 
Ты спросишь: Что дальше? – А дальше не надо.
Не каждой загадке придуман ответ.
 
Сработал простой механизм снегопада,
Включилась механика звездных парадов,
Проснулась горячая кровь конокрада
В какой-то особенно ранний рассвет.
Припомнились гильзы из детского клада,
И спелые яблоки райского сада,
Статистика белых ночей Ленинграда,
Печенье для птиц за фамильной оградой,
Чужая слеза при поднятии флага
В какой-то особенно важный рассвет.
Сгодилось перо. И любая бумага...
И даже по нотам гитарного лада
Предельно простой механизм перепада
Сработал как надо.
(Но – это секрет.) (Набрано вверх ногами – прим. ред.)
 
***

Я выбился из расписания.
Пора на списание.
 
Извините за выражение.
Я играл на поражение.
 
Одиночество – вот мое отрочество,
Отечество и отчество.
 
Все уже прострочено, отточено,
Обесточено, к сожалению,
Беспочвенно наворочено.
 
Пепельница, мыльница,
Да еще чернильница –
Вот и все, что нажито.
 
Что еще прикажете?
 
***

По букве набирается строка.
О ней не забывает, как о шраме,
Кто наработал опыт мотылька,
Уверенно летящего на пламя,
Где ты меня ждала из далека,
И вышивала для пророка знамя
Твоя, увы, неверная рука...
 
О чем никак не сказано в Коране.
 
***

Завтра моя стая улетает. А денег на билеты не хватает.
И я брожу один в билетном зале на каком-то узловом вокзале.
 
В этом мире я живу на сыре, на траве, на карте в рукаве...
Как назло, мои занятья шире, чем пропажи в вашем багаже.
 
Ваши «мани» на моем кармане. В воровстве так много простоты.
Но я верну вам деньги. Как в романе. Чтобы с Вами перейти на ты.
 
Дважды два по-прежнему четыре. Что-то опрокинуто в квартире.
Что-то опрокинуто в мозгу. Я иду на запах и на звук.
 
А потом, бок о бок, оба мы, под Богом, истекая соком. На ноже.
Как, наверно, будет одиноко. Не в своей тарелке в неглиже.
 
И тогда, блокнотик свой листая, ты опять откроешь наугад:
Завтра моя стая улетает. За окно, распахнутое в сад.

390
Автор статьи: Геронимус Василий.
Родился в Москве 15 февраля 1967 года. В 1993 окончил филфак МГУ (отделение русского языка и литературы). Там же поступил в аспирантуру и в 1997 защитил кандидатскую диссертацию по лирике Пушкина 10 - начала 20 годов. (В работе реализованы принципы лингвопоэтики, новой литературоведческой методологии, и дан анализ дискурса «ранней» лирики Пушкина). Кандидат филологических наук, член Российского Союза профессиональных литераторов (РСПЛ), член ЛИТО Московского Дома учёных, старший научный сотрудник Государственного историко-литературного музея-заповедника А.С. Пушкина (ГИЛМЗ, Захарово-Вязёмы). В 2010 попал в шорт-лист журнала «Za-Za» («Зарубежные задворки», Дюссельдорф) в номинации «Литературная критика». Публикуется в сборниках ГИЛМЗ («Хозяева и гости усадьбы Вязёмы», «Пушкин в Москве и Подмосковье»), в «Учительской газете» и в других гуманитарных изданиях. Живёт в Москве.
Пока никто не прокомментировал статью, станьте первым

ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ

Мордовина Елена
«Я выхожу за все пределы...». О поэте Юлии Матониной (1963–1988)
Юлия Матонина родилась в Пятигорске. С ноября 1982 года и до трагической смерти 19 сентября 1988 года жила с семьёй на Соловках. Стихи публиковались в газетах «Северный комсомолец», «Правда Севера», в литературных журналах «Аврора», «Нева», «Север». Уже после гибели поэта в Архангельске в 1989 году вышел сборник её стихотворений, следующий – в 1992-м. В 2014 году увидел свет третий посмертный сборник «Вкус заката», где также опубликованы воспоминания о Юлии Матониной.
2234
Мордовина Елена
Имя звезды, не попавшей в ночную облаву. О поэте Игоре Поглазове (Шнеерсоне) (1966–1980)
В новейшую эпоху моментальных откликов мы немного отвлеклись от того, что действительно составляет сущность поэзии, потеряли из виду то, что текст должен существовать вне времени и пространства. В связи с этим интересна одна история, связанная с ушедшим поэтом Игорем Поглазовым. Жизнь Игоря оборвалась в 1980 году, но только тридцать пять лет спустя, в 2015, на адрес его мамы пришло письмо с соболезнованиями, отправленное Андреем Вознесенским. Чувства матери не изменились со времени ухода сына – и это письмо, опоздав в нашем обыденном времени на тридцать три года, все-таки попало в тот уголок страдающей родительской души, которому предназначалось изначально и над которым время не властно.
1725
Мордовина Елена
Соль земли. О поэте Анне Горенко (Карпа) (1972-1999)
Когда едешь на машине из аэропорта Бен-Гурион в Тель-Авив под жгучим летним солнцем, всю дорогу удивляешься, почему в этой безжизненной, на первый взгляд, степи, каменистой пустыне, растут деревья и как миражи возникают созданные людьми островки цивилизации. В знойном воздухе каждая фигура обретает значимость, каждое движение – осмысленно. Quo vadis, человече? – как будто спрашивает тебя эта сухая земля. Кажется, только здесь, в этой суровой израильской земле, в которой каждое весеннее цветение – настоящий праздник, каждое дерево, взращенное человеком – огромный труд, каждое слово – драгоценность, – только здесь может происходить истинная кристаллизация смыслов. Именно сюда сознательно или бессознательно стремилась Анна Карпа, поэтесса, родившаяся в 1972 году в молдавском городе Бендеры.
1695
Русаков Ростислав
С ангелом, отставшим от своих. О поэте Сергее Королёве (1980 – 2006)
Сергей Королёв родился в Бабаево Вологодской области. Служил в армии, работал на лесозаготовках. Учился в Литературном институте им. А. М. Горького (семинар поэзии Галины Седых). Публиковался в местных изданиях, журналах «Литературная учёба», «Дети Ра», альманахе «Братина», антологии «Возвращение» (Москва). Добровольно ушёл из жизни. Посмертно вышла книга «Повторите небо» (М.: «Воймега», 2011) и подборка в журнале «Арион» с предисловием Александра Переверзина.
1224

Подписывайтесь на наши социальные сети

 

Хотите стать автором Литературного проекта «Pechorin.Net»?

Тогда ознакомьтесь с нашими рубриками или предложите свою, и, возможно, скоро ваша статья появится на портале.

Тексты принимаются по адресу: info@pechorin.net.

Предварительно необходимо согласовать тему статьи по почте.

Вы успешно подписались на новости портала