«Ходить босиком по холодным рельсам…». О поэзии Анны Яблонской (1982–2011)

16.06.2022 11 мин. чтения
Геронимус Василий
Поэт и драматург из Одессы Анна Яблонская, по словам её отца и издателя посмертных книг, «уже в школьные годы «жила с прозванием поэта». После её трагической гибели в 2011 году (Анна – одна из жертв террористического акта в аэропорте «Домодедово»), остался большой массив неизданного – поэзии и драматургии: «… бумажные страницы самиздата и сохранившегося Ворда, набранного Аниной рукой самым мелким шрифтом». В 2014 году была издана книга пьес, в 2016 – книга стихотворений. В новом материале В. Геронимус рассказывает о поэзии Анны Яблонской.

Поэзия Анны Яблонской живо напоминает о том, что поэзия она – т.е. женского рода. Стихи Яблонской проникнуты стихией женственности.

Она выражается в эмоционально яркой созерцательности. В стихотворении Яблонской «Наугад» читаем:

Нужно глаза зажмурить, можно шагнуть.
Наугад.

Нужно выстрелить в птицу.

Поэт не высказывается непререкаемо, избегает прямого морализирования. И в то же время благодаря своему противлению всякой шагистике душа поэта по-женски бескомпромиссна.

Птица, раскрой свои крылья.
Птица, прости свой город.
Это – закат.

Птица, позволь и ему проститься с твоими гнездами.

Расцвет творчества Яблонской пришёлся на 1990-е–2000-е годы. Не вдаваясь непосредственно в политику, поэт вторит невидимому пульсу своей эпохи. Женское начало, неотделимое от явления Яблонской, быть может, несколько парадоксально сочетает в себе милосердие и справедливость, востребованные эпохой, полной внутренних борений.

В те годы, когда поэзия Анны стремительно набирала высоту, страну словно шатало между рыночными реформами и стремлением вспять – к железобетонному государственному монстру, оставленному нам в наследие советской эпохой. Иные устремлялись и далее вспять, грезили монархией… Людей лихорадило, бросало из крайности в крайность. В обстановке эклектичной эпохи Яблонская, не размениваясь на копеечную злобу дня, несла в себе ясный и целительный женский логос.

Птица, пора стреляться –

пришла зима…

Птица, с которой прямо или косвенно ассоциирует себя поэт, вызывает в уме совсем неожиданную и, быть может, странную, даже неуместную параллель. Роман Бориса Васильева, написанный давно, в далёком 1975 году и по другому поводу, назывался «Не стреляйте в белых лебедей» – эти слова могли бы стать эпиграфом не только к стихам, но и к жизни Анны Яблонской.

Поэтический бестиарий Яблонской связывается также с таинственным архетипом, знакомым нам по сказке Киплинга «Кошка, которая гуляла сама по себе». Случайно ли, что Анна Яблонская писала не только стихи, но и заявляла о себе в других формах литературы? Она была разнообразной и единой, сочетая самоотверженный лиризм и тонкий изобретательный ум.

Едва ли Яблонская была единственной, кто прямо или косвенно обращался к архетипу кошки, подаренному человечеству Киплингом или, вернее сказать, угаданному Киплингом в неизменной смене эпох. Если конец позапрошлого века сопровождался женской эмансипацией, описанной Тургеневым, то 1990-е–2000-е годы сопровождались волной феминизма (которая продолжается до сих пор). Не вдаваясь в излишнее глубокомыслие, остаётся заметить, что если пору эмансипации знаменовал эпатаж, например женщина могла прилюдно дымить пахитоской, то эпоху феминизма сопровождает иной социальный окрас. Женщина обретает ту природную естественность, которая не понуждает её вести себя вызывающе в обществе, но влечёт до конца быть собой подобно вышеупомянутой кошке Киплинга. Путь кошки располагает женщину к пересмотру старых семейных ценностей и поиску творческой свободы. Разумеется, она в прямом смысле не исключает семьи, но побуждает женщину и в домашнем круге отвоевать себе некое психологическое пространство.

Наша современница, певица Умка (Аня Герасимова) потрясает зал вокальным слоганом: «Отпусти меня ко мне». Это поразительное «Я есть я» или по-немецки «Ich bin ich» нерасторжимо родственно той космической самодостаточности свободолюбивого существа, которая выражается в единой интонации Умки. Она немногословна, но выразительна.

Если Умка, манифестируя свои устремления к себе, идёт путём вызывающего минимализма («Ich bin ich»), то другая Анна – Яблонская, воспевая абсолютную свободу, напротив, воссоздаёт множественные перипетии, бесценные подробности своего зигзагообразного пути – и в противоположность простой интонации Умки играет гранями слова. Случайно ли здесь настоящее время? Умка, по счастию, жива и полна творческих сил, а Яблонская, внезапно покинув этот мир в 2011 году, погостив на земле всего 29 лет, продолжает жить в своих стихах.

Подобно Умке, следуя путём кошки, но предпочитая вербальный строй стиха интонационному ладу, Анна Яблонская пишет в «Спасении»:

быть спасенным – значит, быть пойманным,
связанным обстоятельствами, обязательствами,
обольстителями и облигациями
а мы свободны

нас нет

Если Аня Герасимова интонационно синкретична, то Анна Яблонская избирает замысловатый и несколько парадоксальный смысловой рисунок, неотделимый и от вербальных находок. Даже спасение есть форма несвободы – иносказательно свидетельствует поэт, на ходу рифмуя обстоятельства с обязательствами, вербально обыгрывая своё бегство в таинственное никуда. Яблонская как бы обставляет словами свой необратимый отказ быть пойманной.

Кошка, гуляющая сама по себе, вечно ускользающая красота – вот архетипы поэзии Анны Яблонской.

В стихотворении «Railway industrial» она продолжает свои замысловатые странствия.

это чертовски концептуально
ходить босиком по холодным рельсам
можно почувствовать себя наскальным,
плоским дожем апрельским
или мелкой колючей галькой

желтой насыпью полотняной

Воспевая мелкую гальку – и себя наравне с ней, Яблонская культивирует осколочную эстетику, располагающую к психическим и словесным нюансам внутреннего одиночества – этой расплаты за абсолютную свободу. Она неизбежно побуждает поэта не искать житейской защищённости, исчезнуть в нескончаемых лабиринтах мироздания, уйти, умереть и в то же время вместить в себя мироздание.

Поэт издали предвидит свой трагический финал и говорит о себе в третьем лице, заранее смотрит на себя оттуда:

это очень трансцендентально

что эту женщину звали Анной

Своего рода эпиграфом к стихам Анны, где явлено её намеренье ходить босиком, могли бы быть известные слова Высоцкого из его песни «О поэтах и кликушах»: «Поэты ходят пятками по лезвию ножа / и режут в кровь свои босые души». Казалось бы, у Высоцкого реальная кровь, а у Яблонской лишь прогулка по рельсам; но заметим, у Высоцкого страдают души поэтов – метафизическая субстанция, их движение по лезвию иносказательно, тогда как Анна Яблонская буквально испытывает всё, о чём она пишет. И одинокое путешествие по рельсам может завести (и завело!) её весьма далеко.

24 января 2011 года около 16:00 Анна прибыла авиарейсом из Одессы в Москву для получения премии «Личное дело–2010», присуждённой ей журналом «Искусство кино» за новую пьесу «Язычники». Примерно через полчаса, около 16:32 погибла в результате террористического акта, осуществлённого в зале международных прилётов аэропорта «Домодедово».

Страшно об этом думать или тем более писать, но вероятно, трагический финал поэта был внутренне неслучаен, Анна умела ходить босиком не по театрализованному ножу (случайно ли, что Высоцкий всё-таки был актёром?), а по вполне реальным рельсам. Случайно ли, однако, то, что поэзия Анны Яблонской часто вызывает в уме параллели с вокалом? Внутренняя сила и нутряная естественность в поэзии Яблонской определяют словесный космос, за которым угадывается таинственный интонационный лад – первоисток живой речи.

Поэт без приторного ликования воспринимает и мимолётные радости жизни:

я пью еле тёплую воду с осколком лимона

– пишет Яблонская, как никто иной умея сдобрить радость мгновения благородной горечью. Поразителен этот ранящий осколок, который ощущается даже там, где имеется тёплая вода.

В стихотворении «Мне снился дом» поэт свидетельствует о несвободе пребывания в четырёх стенах, дом в стихотворении связывается с другим замкнутым пространством:

мне снилась материнская утроба.
Я из нее с трудом был извлечен
и почему-то сразу помещён

в прямоугольник гроба.

Поэт порой не приемлет окружающий мир и проявляет себя в том парадоксально-еретическом русле, о котором безотносительно к Яблонской сказал Евгений Евтушенко: «Без спора с Богом вера однобока».

Яблонская порой пускается в этот бесконечно рискованный спор, индивидуально перифразируя Евангельскую максиму: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Мф., 5:5). В «Наследстве» поэт пишет:

мы все унаследуем землю
и это скупое наследство
ослепнет и сделает детство
последним приютом Вселенной
случайно надломленным стеблем
цветка, уронившего сердце

в такое чужое пространство

Наделённый женской чуткостью к деталям, поэт не хочет расстаться с детством, которое было ему однажды даровано, даже если жизнь будущего века сулит возвращение в сладостную юдоль прошлого.

Поэтическая вольность и поэтическая ересь присутствуют также в стихотворении Яблонской «Распятие». Поэт дерзновенно приписывает Спасителю такие слова:

Я виноват! Мечты об общем рае
Не отменяют персональный ад,

Наоборот: подталкивают к краю.

Как христианин автор этих строк не может не возразить поэту и не может не согласиться с ним: общий рай – пространство, подвластное лишь одному Богу. Не случайно литературный опыт мировой утопии (Томас Мор, Кампанелла и др.) шёл в разрез с каноническим христианством. Мечты о всеобщем счастье действительно опасны, если им предаётся человек. Анне Яблонской было бы невозможно возразить, если бы Спаситель был только человеком.

Однако в пределах своего собственного опыта Анна Яблонская художественно последовательна и по-человечески честна. Быть может, в стихотворении «Распятие» она говорит о себе. И говоря о себе, Яблонская сложным опосредованным путём, возможно, соприкасается с Евангельской истиной: Христос реально сходил во ад, и этот духовный факт по-своему располагает к юродивым парадоксам, в которые порой вдаётся поэт Анна Яблонская. Опыт персонального ада в высоком контексте внутренне возможен тогда, когда общий ад уже низвергнут, хотя строки Яблонской, прочитанные вне контекста и в рамках логики, иного могут небезосновательно насторожить.

Поэт ушёл, но стихи его живут до сих пор.


Анна Ябло́нская (1982–2011) – поэт, прозаик, драматург, журналист. Член Южнорусского Союза Писателей (Одесское отделение Конгресса литераторов Украины). Лауреат ряда международных конкурсов и премий. В 2004 году вошла в лонг-лист премии «Дебют» в номинации «Литературная критика», затем – в лонг-лист драматургического конкурса «Евразия-2005». Также она являлась дипломантом конкурса современной драматургии «Свободный театр», лауреатом международных конкурсов «Премьера.txt» и «Евразия».

24 января 2011 года около 16:00 прибыла авиарейсом из Одессы в Москву для получения премии «Личное дело–2010», присуждённой ей журналом «Искусство кино» за новую пьесу «Язычники». Примерно через полчаса, около 16:32 погибла в результате террористического акта (взрыва), осуществлённого в зале международных прилётов аэропорта «Домодедово».

Была замужем. После гибели Анны осталась сиротой её трехлетняя дочь. За месяц до трагедии она написала в своем блоге: «Мне кажется у меня осталось очень мало времени».


Стихотворения Анны Яблонской:
 
НАСЛЕДСТВО

мы все унаследуем землю
и это скупое наследство
ослепнет и сделает детство
последним приютом Вселенной
случайно надломленным стеблем
цветка, уронившего сердце
в такое чужое пространство
где странствие – это просто
но страшно небезопасно
как в вымершем Министерстве
как в опустевшем храме
с каким-то забытым богом
в каком-то забытом Богом
как в тающем овер-тайме
как в тихом собачьем вальсе
 
ЗАТМЕНИЕ

Я завидую людям, которые спят в поездах
И уверенно пьют кипяток
из дрожащих стаканов,
Для которых все рельсы
на свете – одна борозда
И кому параллели дороже меридианов
Я завидую людям, которые любят людей –
Нелюдимые люди гуляют вдали от вокзалов,
Одержимые рядом нелепых, но вечных идей
Превращенья камней… превращенья камней – в драг. металлы
Я завидую людям, точнее – всего одному
Человеку, который, действительно, царь и зверей, и растений
Говорят, Он внутри.
Я его в темноте обниму,
ожидая, возможно, сиянья, возможно – затменья.
 
* * *
 
дождь и другие явления химии и природы
смотришь на эти вещи и думаешь, что всё изменится
надеешься, что дождь воздействует как перекись водорода —
дождём заливаешь рану и ждёшь, когда рана вспенится
каких-нибудь знаков требуешь от дерева и небосвода
считаешь количество кошек, исчезнувших в подворотне
крики кукушек и чаек, ждёшь у моря погоды
решаешь, что наверное – завтра, если уж не сегодня
бухгалтерия погрязла в хаосе, грусти, противоречиях
одни и те же приметы всегда означают разное
закономерности иллюзорны. дождь идёт бесконечно.
скоро какой-нибудь праздник. праздники надо праздновать.
 
На смерть коленок
 
Положи мне руку на колено,
Там, где нервов самые истоки,
Мы не одиноки во Вселенной,
Просто мы вселенски одиноки…
У любви такая масса нетто –
Не поднимешь,
сколько ни старайся,
Видно, на Земле мне жизни нету,
Видно, есть мне только
жизнь на Марсе…
Мне вкололи космос
прямо в вену,
Экипажи ждут
в небесных лодках,
Положи мне руку на колено,
Там, где стрелка…
стрелка на колготках…
Мне не жаль ни страха,
ни упрека,
Мне не жаль ни потолка,
ни стенки…
Мне не жаль ни Юга, ни Востока,
Мне немного жаль
свои коленки…
 
RAILWAY INDUSTRIAL
 
это очень трансцендентально
фотографироваться на вокзале
пытаться поймать объективом и ртами
хвосты уносящихся зданий
запах расплавленного металла
летний фальцет однорукого барда
пирожки с мясом край измочаленного одеяла
из окна плацкарта
это чертовски концептуально
ходить босиком по холодным рельсам
можно почувствовать себя наскальным,
плоским дождём апрельским
или мелкой колючей галькой
желтой насыпью полотняной
это очень трансцендентально
что эту женщину звали Анной
 
***

я пью еле тёплую воду с осколком лимона
мне нравится город
соскабливать шрамы с предплечья
портовые краны
и люди живущие в моно
однажды уронят балконы свои в бесконечность
я ем пироги, начиненные звуками линий
мне нравятся бланки,
ничем не заполненный почерк
меня расфасуют в кувшины из солнца и глины
а может быть просто в железные звонкие банки
я стану читать «анатомию сна и момента»,
закутавшись в нежность,
идти за космическим плугом
и стану – возможно – не музыкой, но инструментом
в руках Человека с таким же серебряным кругом
 
НАУГАД

Свет фонарей тонким кнутом рассекает воздух.
На четвертой странице становится ясно, чем кончится повесть.
Пропасть меж светом и беспросветностью пролегает там,
куда проникает голос.
Черной рубашкой на зимнем ветру пульсирует совесть,
пытаясь высушить собственную бессонницу.
Вести с востока, с севера, с юга – дурные вести.
Статуя, мост, лестница, пепел, купол, надгробие.
Город умеет из занавесок плести невестины
шлейфы. Город, который по образу и подобию
мог бы сравниться с вечностью – хочет сравняться с землей.
Город похож на ветку, которая треснет
под тяжестью яблок и колоннад.
Город, которому хочется что-то сказать, но результат –
два слова, крик, который вряд ли чему-нибудь нас научит.
Город, не надо! Нет надобности останавливать ветер
и отвращать участь.
Муссон и пассат – смешны перед ликом великого урагана.
Их было много: Кэтрин, Фрэнсис, Иван, Жанна,
но там – на других берегах...
Здесь о них ничего не знали.
А теперь пора пожинать плоды пространства,
которое так долго нас берегло от бури.
Добро пожаловать в черно-зеленый, белый, прозрачный, красный...
Добро пожаловать в город.
Нужно глаза зажмурить, можно шагнуть.
Наугад.
Нужно выстрелить в птицу.
Птица, раскрой свои крылья.
Птица, прости свой город.
Это – закат.
Птица, позволь и ему проститься с твоими гнездами.
Ты все равно не перенесешь зимовки.
Видишь, какие холодные звезды
смотрят с автобусной остановки,
с набережной, с холма...
Птица, пора стреляться –
пришла зима,
и она берет себе в секунданты
Осень.
 
Мне снился дом
 
Мне снился дом, облитый сургучом,
Над домом ива низко наклонилась.
Я утром разговаривал с врачом.
Он спрашивал меня о том, что снилось.
Я рассказал.
 
Мне снился дым без дома и трубы.
Мне снился кот, чей хвост трубой был поднят.
Ещё во мне приснились мне рабы –
по капле их выдавливал, но помню,
что не был понят
 
ни домом, ни рабами, ни врачом –
мне снилась материнская утроба.
Я из неё с трудом был извлечён
и почему-то сразу помещён
в прямоугольник гроба.
 
Я не захотел
таких пространств, таких перемещений.
Я был всего лишь атом в сгустке тел,
я – атомный – потребовал прощенья,
и был прощён
 
и возвращён сюда –
в густую вязь вибрирующей яви,
где на дорожках Страшного Суда
под каблуком поскрипывает гравий…
И ждёт письма хозяин сургуча.
И снова ждёт врача хозяйка дома.
А ива, как ни странно, ждёт луча,
покачивая веткой невесомо.
280
Автор статьи: Геронимус Василий.
Родился в Москве 15 февраля 1967 года. В 1993 окончил филфак МГУ (отделение русского языка и литературы). Там же поступил в аспирантуру и в 1997 защитил кандидатскую диссертацию по лирике Пушкина 10 - начала 20 годов. (В работе реализованы принципы лингвопоэтики, новой литературоведческой методологии, и дан анализ дискурса «ранней» лирики Пушкина). Кандидат филологических наук, член Российского Союза профессиональных литераторов (РСПЛ), член ЛИТО Московского Дома учёных, старший научный сотрудник Государственного историко-литературного музея-заповедника А.С. Пушкина (ГИЛМЗ, Захарово-Вязёмы). В 2010 попал в шорт-лист журнала «Za-Za» («Зарубежные задворки», Дюссельдорф) в номинации «Литературная критика». Публикуется в сборниках ГИЛМЗ («Хозяева и гости усадьбы Вязёмы», «Пушкин в Москве и Подмосковье»), в «Учительской газете» и в других гуманитарных изданиях. Живёт в Москве.
Пока никто не прокомментировал статью, станьте первым

ОНИ УШЛИ. ОНИ ОСТАЛИСЬ

Мордовина Елена
«Я выхожу за все пределы...». О поэте Юлии Матониной (1963–1988)
Юлия Матонина родилась в Пятигорске. С ноября 1982 года и до трагической смерти 19 сентября 1988 года жила с семьёй на Соловках. Стихи публиковались в газетах «Северный комсомолец», «Правда Севера», в литературных журналах «Аврора», «Нева», «Север». Уже после гибели поэта в Архангельске в 1989 году вышел сборник её стихотворений, следующий – в 1992-м. В 2014 году увидел свет третий посмертный сборник «Вкус заката», где также опубликованы воспоминания о Юлии Матониной.
2234
Мордовина Елена
Имя звезды, не попавшей в ночную облаву. О поэте Игоре Поглазове (Шнеерсоне) (1966–1980)
В новейшую эпоху моментальных откликов мы немного отвлеклись от того, что действительно составляет сущность поэзии, потеряли из виду то, что текст должен существовать вне времени и пространства. В связи с этим интересна одна история, связанная с ушедшим поэтом Игорем Поглазовым. Жизнь Игоря оборвалась в 1980 году, но только тридцать пять лет спустя, в 2015, на адрес его мамы пришло письмо с соболезнованиями, отправленное Андреем Вознесенским. Чувства матери не изменились со времени ухода сына – и это письмо, опоздав в нашем обыденном времени на тридцать три года, все-таки попало в тот уголок страдающей родительской души, которому предназначалось изначально и над которым время не властно.
1725
Мордовина Елена
Соль земли. О поэте Анне Горенко (Карпа) (1972-1999)
Когда едешь на машине из аэропорта Бен-Гурион в Тель-Авив под жгучим летним солнцем, всю дорогу удивляешься, почему в этой безжизненной, на первый взгляд, степи, каменистой пустыне, растут деревья и как миражи возникают созданные людьми островки цивилизации. В знойном воздухе каждая фигура обретает значимость, каждое движение – осмысленно. Quo vadis, человече? – как будто спрашивает тебя эта сухая земля. Кажется, только здесь, в этой суровой израильской земле, в которой каждое весеннее цветение – настоящий праздник, каждое дерево, взращенное человеком – огромный труд, каждое слово – драгоценность, – только здесь может происходить истинная кристаллизация смыслов. Именно сюда сознательно или бессознательно стремилась Анна Карпа, поэтесса, родившаяся в 1972 году в молдавском городе Бендеры.
1694
Русаков Ростислав
С ангелом, отставшим от своих. О поэте Сергее Королёве (1980 – 2006)
Сергей Королёв родился в Бабаево Вологодской области. Служил в армии, работал на лесозаготовках. Учился в Литературном институте им. А. М. Горького (семинар поэзии Галины Седых). Публиковался в местных изданиях, журналах «Литературная учёба», «Дети Ра», альманахе «Братина», антологии «Возвращение» (Москва). Добровольно ушёл из жизни. Посмертно вышла книга «Повторите небо» (М.: «Воймега», 2011) и подборка в журнале «Арион» с предисловием Александра Переверзина.
1224

Подписывайтесь на наши социальные сети

 

Хотите стать автором Литературного проекта «Pechorin.Net»?

Тогда ознакомьтесь с нашими рубриками или предложите свою, и, возможно, скоро ваша статья появится на портале.

Тексты принимаются по адресу: info@pechorin.net.

Предварительно необходимо согласовать тему статьи по почте.

Вы успешно подписались на новости портала